– Женщина, курившая на крыльце у Масловой, вас хорошо запомнила, подробно описала и может опознать. Не стоит усугублять вину ненужными запирательствами. Из-за одного окурка и пепла из печки я бы вас на допрос не вызвал… Кстати, у вас появилась испарина на лбу. Открыть форточку?
Пономарев усилием воли овладел собой, на провокацию с форточкой не поддался.
– Если предположить, что к Фурману поднимался я, то как эта ваша свидетельница могла меня рассмотреть, если на улице была тьма? – спросил он.
– Разве я сказал, что на улице было темно? – вопросом на вопрос ответил Агафонов.
– Если я шел с фонариком, то, наверное, было темно, – резонно возразил задержанный. – Иначе зачем мне дорогу освещать?
– Все правильно, было темно.
– Если было темно, то как она могла меня рассмотреть? Я же себе фонариком в лицо не светил!
– В доме Фурмана, в торцевом окне, горел свет. Когда вы проходили мимо, то попали на освещенную часть участка.
– Чепуха! – искренне возмутился Пономарев. – Она не могла меня видеть. Во-первых, у Фурмана торцевое окно было закрыто ставнями, а во-вторых, где она стояла? Если ваша свидетельница была на крыльце у Масловой, то с ее месторасположения окна Фурмана не видать. Вернее, сами окна видно, а человека она рассмотреть бы не могла.
– Ну вот мы и приближаемся к сущности высказывания «От судьбы не уйдешь!». Не подскажете, как вы узнали, что у Фурмана торцевое окно было закрыто ставнями?
– Я вечером мимо ехал, посмотрел…
Пономарев осекся. Он понял, что попал в ловушку, но сдаваться не собирался.
– Послушайте! – подозреваемый представил себя у окна Фурмана и тут же поменял тактику. – Если бы меня осветил свет из его окна, то как ваша свидетельница смогла бы рассмотреть мое лицо, если она стояла у меня за спиной? Она бы только мой силуэт видела, но никак не лицо. Так что оставьте ваше окно при себе. Я попрошу у прокурора выехать на место, и он убедится, что это невозможно.
Агафонов спиной почувствовал прожигающий насквозь взгляд взбешенного Кейля. «Какое крыльцо, ты что несешь? Договорились же, что его фарами осветило. С крыльца-то на самом деле его лицо рассмотреть невозможно!» Но Агафонову было наплевать на осуждающий взгляд коллеги. Он еще в начале допроса понял, что натиском в лоб Пономарева не взять, и решил изменить рисунок допроса, внести в него дыхание неукротимо надвигающейся катастрофы.
– Все верно! – согласился с Пономаревым начальник ОУР. – Мы хотели вас немного запутать, но не получилось! В тот миг, когда вы подходили к калитке Фурмана, на пригорок въехала машина и осветила вас фарами. С крыльца вы были перед свидетельницей как на ладони!
– Не было там никакой машины! – не выдержав, воскликнул Пономарев. – Что вы все врете…
– У нас магнитофон пишет? – обернувшись, спросил Агафонов.
– Конечно! – не задумываясь, ответил Кейль. – Катушки еще часа на два хватит.
– Сходи проверь! – велел начальник уголовного розыска.
Трудно понять почему, но советские граждане были уверены, что в уголовном розыске все разговоры записываются через микрофоны, спрятанные в мебели или за портретом Дзержинского. На самом деле такого технического оснащения у милиции не было. Высокочувствительные микрофоны и современные диктофоны использовались в КГБ, а в районных отделах милиции о них даже не мечтали. В городском управлении был диктофон модели «Электрон-52Д». С момента поступления он хранился в сейфе начальника следствия. На руки его никому не выдавали, чтобы следователи или сотрудники уголовного розыска не могли его сломать. Что интересно: в штате районного отдела милиции была предусмотрена вольнонаемная должность секретаря-машинистки диктофона, а самих диктофонов не было. Секретари-машинистки диктофона работали обычными секретарями в канцелярии, но за умение обращаться с техникой получали на пять рублей больше обычных секретарей. Свою лепту в миф о скрытых микрофонах в милиции внес фильм «Семнадцать мгновений весны». В нем шеф гестапо Мюллер прослушивает на портативном диктофоне запись разговора Штирлица с Борманом. О том, что в роли немецкого диктофона выступал «Электрон-52Д», советские зрители не догадывались, но выводы делали правильные: если в 1945 году у немцев такие диктофоны были, то у наших-то через тридцать лет после войны такой техники должно быть полным-полно. Не успеешь рот открыть, как в соседнем кабинете уже начали катушки вращаться, каждый твой чих записывать.
– Так, значит, автомобиля на пригорке не было? – спросил Агафонов. – Это вы из своего домика пригорок рассмотрели? Не получится! С вашего садового участка пригорок дом Безуглова закрывает. Вы, кажется, хотели что-то прокурору на месте показать?
Вошел Кейль.
– Все в порядке! – сказал он. – На записи четко слышно, как он говорит, что никакого автомобиля не было.
