Новости меня огорошили. Хотя я и сам уже догадался обо всем происшедшем, подтверждение моих догадок было все же неожиданным и тяжелым. Наверное, мне следовало бы трясти его за плечи, добиваться все новых и новых подробностей, но я молчал. Игорь разливал по рюмкам вод-ку, мы пили, и я ничего не спрашивал. Может быть, я просто не хотел этих новых знаний? Мне было тепло и уютно в своем маленьком мире, я привык к отсутствию серьезных проблем, мне не хотелось неприятностей, а здесь они сваливались одним плотным комом. Причем, было совер-шенно неясно, что нужно делать.
– Он в тюрьме? – спросил я, когда бутылка была опорожнена почти на половину.
– Нет. У него начался приступ, еще в машине. Следователь перепугался, твоего отца перевезли в больницу, там приступ повторился, и он сейчас лежит в палате весь капельницах и уколах.
– Ты это все знал и ничего мне сказал. Какого дьявола ты вообще мотался вокруг меня?
Игорь достал сигарету, прикурил, положил себе еще тарелку капусты, но, так и не начав есть, встал.
– Ты знаешь, я и сейчас не представляю себе, как и что говорить. Все получилось слишком глу-по. Но что сделаешь?
…Переварить все новости, обрушившиеся на меня в течение этого дня, было мне, наверное, не под силу. Тем более после бессонной ночи и полбутылки водки. Я уснул прямо там же, на кухне, за столом. Игорь перенес меня на диван, выключил свет и ушел.
Я бы не сказал, что к моим семнадцати годам был большим специалистом по спиртному и, осо-бенно в том, что касалось водки. Мы предпочитали напитки попроще – портвейны, шипучий «Са-лют», что-нибудь типа незабвенного «Солнцедара» или «Агдама». Впрочем, последние украшали наш стол все больше в отсутствие дам, они не понимали прелести этих «даров неба». Водку мы не любили. От нее быстро пьянели, потом болели, удовольствия общения не было, не было песен, бессмысленных и бесконечных разговоров, а без этого, что за праздник?
Мне снились какие-то кошмары. По ледяной пустыне летел поезд, вокруг были глыбы льда, лед нависал над вагонами и того глади готов был обрушиться, подмять под себя этот бегущий поезд со всеми людьми, собаками, автоматами, криками, слезами, но этого льду сделать не удавалось, по-езд ускользал в самый последний момент, чтобы чуть дальше снова попасть в лапы к ледяным глыбам и снова увернуться от них. Потом я увидел, как из-под одной из глыб выбежал отец. Он был там, за окнами вагона, и бежал вслед, потом догонял поезд, царапался в окна, что-то кричал, но было неслышно что. Я бросался к окнам, пытался их открыть, впустить отца, затащить его в вагон, спасти от ледяных глыб, но меня не пускали, отталкивали, кричали, что если окна открыть, лед заполнит вагон, и все погибнут, и что это не отец, что отец не здесь, что его нет совсем, а я все рвался к окну, и не мог ничего сделать. И, что странно, поезд летел быстро, глыбы мелькали за ок-нами, с грохотом обрушиваясь где-то далеко позади, а отец все стремился попасть в вагон, а меня все не пускали.
Я проснулся весь в слезах, голова болела, меня мутило и казалось, что уже никогда не удастся подняться с дивана. Но в дверь звонили, и надо было вставать.
Конечно, это был Гарик. Он ворвался в квартиру вихрем и первым делом съездил мне по фи-зиономии.
– Пьянь! Я бегаю, ищу тебя по всему городу, на работу не пошел, в твоей конторе все телефоны оборвал, а ты валяешься здесь, как свинья. – Я отлетел от удара к дивану, на котором только что лежал и шлепнулся прямо в лужу блевотины. Это привело моего приятеля в неописуемый восторг. – О! Он тут был не один. У него еще и гостей из брюха немерено! Поздравляю.
Нет, при всей своей агрессивности, Гарик был хорошим другом. Он принес из ванной ведро во-ды и тряпку и начал убирать все мои «внутренности». Потом подхватил меня под мышки, прита-щил в ванную, открыл холодную воду и плюхнул прямо в одежде.
– Купайся, мокни, придурок. Пойду, кофе сварю. Кофе есть?
Я не отвечал, да Гарик и не требовал ответа. Я сел в ванной, как был – в брюках и рубашке, подставил голову под кран и какое-то время даже не ощущал холода. Потом меня начало коло-тить, я хотел включить горячую воду, но для этого нужно было зажечь колонку на кухне. Этого Гарик делать не собирался. Конечно, холод взял свое, и я стал стаскивать одежду, ощутимо трез-вея.
Когда, подвязавшись маленьким полотенцем, я показался на пороге комнаты, Гарик уже вышел из кухни.
– Одевайся, красавец. Дел полно. И побыстрее, кофе надо пить горячим.
Минут через пять мы сидели на кухне. Меня трясло от холода, теплый домашний спортивный костюм не спасал, голова, повязанная полотенцем, непереносимо болела, кофе обжигал руки и гу-бы. Говорить я был не в состоянии.
Гарик молча курил, смотрел в окно, помешивая сахар в своей чашке. Когда я допил свой кофе, он налил еще и снова молча ждал, пока выпью. Он был хорошим другом, мой Гарик. Собственно, он и сейчас хороший друг. Просто мы видимся реже, да и событий, подобных тем, о которых рас-сказываю, давненько не происходило.
