— А что я говорил? Значится, проспорил Пахом. И поделом. Думать надо башкой. А он чему попало верит. Мол, раз написано в телеграмме, что убийца — извозчик, значит, так и есть. Однажды, — словоохотливый Васька, заметив, что приезжие из Петербурга внимательно его слушают, решился рассказать им байку, — кабатчик наш подшутил над Пахомом, сказал ему, хе-хе, что земля круглая, будто колобок. И если из Веребье выйти на Торбино, то через год назад в Веребье вернешься, но не из Торбино, а из Бурги. Я с Пахомом аж на колокольню лазал. «Смотри, говорю, земля плоская словно блин!» А он как баран упирается. «Нет, говорит, земля — колобок». Вот дурень-то!
— Погоди, — оборвал Ваську Лёшич. — Ты с ним поспорил, что Стрижнев не виновен?
— Так точно, ваше благородие.
— А почему?
— Знаете, как рассудил? Допустим, Петруха не к Стрижневой, а к моей бы жене повадился. Стал бы я его у себя во дворе убивать? Нет! На каторгу кому охота? Я дождался бы, когда Петька на болото пойдет. За грибами или за ягодами. Там бы и убил, а болото бы тело забрало.
Прыжов хотел возразить, что в припадке неконтролируемой ревности даже самый спокойный и рассудительный человек способен на убийство. Но пока «переводил» эти мудреные слова на доступный Ваське язык, в разговор вмешалась Сашенька:
— Но если не Стрижнев, кто, по-твоему, убил Пшенкина?
— Стрижневский дворовой.
— Дворовой? — изумилась Сашенька.
— Откуда у извозчика дворовой? — опешил Прыжов.
— Раз двор имеется, значит, и дворовой в наличии, — с авторитетным видом сообщил Васька. — Нежить она везде. В бане — банник, в овне — овник, в полях полевички обитают, в лесах — лешие, в избах домовые, во дворах дворовые. Где кто приземлился, там и поселился.
— Приземлился? Откуда? — вкрадчиво, как у душевнобольного, спросил Лёшич.
— С небес, вестимо. Архангелы сбросили оттуда всю нежить вслед за Сатаной. Потому что все они его приспешники. Но сам-то Сатана тяжелый, потому что грехов у него много, вот в преисподнюю и провалился, сидит теперь там, а на коленях у него Иуда. А у нежити грехов поменьше, землю собой проломить не смогли. С нами с тех пор живут. Самый добрый из них домовой. На черного кота похож, только корноухий[52].
— Ты что, его видел? — удивилась Сашенька.
— А то как же! Как от отца отделился, сразу и обзнакомились. Ведь домовой только большакам[53] показывается. А доманя егоная моей супруге предъявилась.
— Доманя?
— Жена домового. В голбце[54] обитает вместе с хохликами.
— С кем, с кем? — не поняла княгиня.
— Дети ихние. Но сам домовой в голбце не живет, в подпечье его место. Мы завсегда туда кашу и хлеб-соль кладем. А на праздник, само собой, чашку водки ставим.
— Зачем?
— Как зачем? Задобрить, вестимо. Если поссоришься, пиши пропало. Хорошо, коли посуду разобьет. Может и струмент сломать, и окна разбить. С домового станется.
— Лучше про дворового расскажи.
— Домовому он родственник, но характер другой, дикий. Ежели скотина какая ему не понравится, будет гонять, пока не околеет. Но коли коровка ему приглянулась, то и хвост ей расчешет, и овса в ясли подкинет, и даже украдет корм в соседнем дворе, когда в своем нехватка. Лучший друг его — цепной пес. Потому что вместе охраняют двор. Если забрались воры, а большака в избе нет, дворовой должен хозяином обернуться и лиходеев убить. Теперь понятно? — многозначительно спросил Васька. — Петька пришел в чужой двор, большак отсутствовал, дворовой его за вора принял. Потому и убил.
— А жену Стрижневу кто убил? Домовой? Доманя? А может… как их… хохлики? — накинулась на Ваську раздраженная Сашенька.
Она рассчитывала, что возница что-нибудь важное знает, потому терпеливо слушала, задавала вопросы. Вдруг у Петра Пшенкина в родном селе враги имелись и как раз в пятницу кто-то из них в столицу ездил? А тут сплошная мистика.
