В этот день я его больше не видела. Я знала, что он занят делами поместья. Были выбраны комнаты для кузины, постельное белье вытащили из кедровых сундуков и проветрили, очистили дымоход и обнаружили, что какая-то птица свила в нем гнездо. В следующие два дня хаос нарастал. Наш дворецкий Рэвел был в полном восторге от работы и бегал туда-сюда по дому, придумывая все новые задания для слуг. К нашей двери прибыла вереница чужаков, каждый встречался с отцом и Рэвелом и осматривал усадьбу. Выбирали ремесленников и рабочих, горничных и ребят, и некоторые из них на следующий день вернулись со своими инструментами, чтобы начать работу. А другие пришли с тележками, полными вещей, чтобы переселиться в часть дома, предназначенную для слуг.
Казалось, куда ни шагни, везде что-то происходит. Люди драили полы, полировали дерево, выносили мебель из кладовок. Плотник и его помощники начали ремонт протекающей крыши в одной из оранжерей. Среди этого шума и суеты я вернулась к своим тихим тайным тропам. Никто и не заметил. Всякий раз, когда я видела отца, он с кем-то разговаривал, или изучал бумаги, или хмуро бродил по дому с Рэвелом, который висел у него на локте и жаловался на что-нибудь. Когда он замечал меня, то улыбался, но в его глазах была такая грусть, а в лице — такая боль, что мне хотелось убежать и спрятаться.
Что я и сделала. Я взяла бумагу, чернила и перья с его стола, и, раз уж он сказал, что можно брать все, что мне нужно, захватила хороший пергамент, его лучшие цветные чернила и перья с медными наконечниками. Свечи я тоже взяла. Большинство маминых ароматических свечей я собрала и спрятала в своей комнате, где они наполняли ее запахом сундук с одеждой и мои сны. Еще я взяла высокие белые свечи, которые медленно горели, и спрятала их в моей тайной комнате.
В эти дни, пока отец забыл обо мне, я брала много вещей. Я собрала старый хлеб и сушеные фрукты, нашла прекрасный деревянный ящик, чтобы спрятать еду от крыс. Я взяла кувшин и пробку, чтобы хранить воду, и треснутую чашку, по которой никто не станет скучать. Я взяла шерстяное одеяло, которое оставили на улице, потому что Тавия сказала, что его погрызли мыши и оно годится только на тряпки. Суматоха в Ивовом лесу была такой, что я безнаказанно тащила все, и никто не замечал, думая, что кто-то другой унес пропавшую вещь. Я нашла красно-оранжевый коврик, который оказался чуточку большеват для моей норки. Я загнула его у стен, сделав из комнаты гнездышко. Из маминых припасов я взяла лаванду, которую мы собирали, и пакетики с другими ароматными травами.
Мое убежище стало очень уютным. Я ходила к нему не через кабинет отца. Почему-то мне казалось, что ему не понравится, что я провожу там много времени, поэтому я нашла потайную дверь в кладовке и построила перед ней стену из коробок с соленой рыбой. Я оставила достаточно места, чтобы можно было пролезть за ними, открыть потайную дверь и протиснуться внутрь. Я прикрывала ее, но всегда следила, чтобы она не захлопнулась. Я никогда не трогала защелку, которая открывала дверь со стороны кладовой, а просто оставляла ее слегка приоткрытой.
Я сделала пометки в лабиринте и смела мышиный помет и паутину в сторону. Вдоль всего пути я повесила пучки ароматных трав, так, что даже в полной темноте могла учуять дорогу. Я ее быстро запомнила, но та страшная ночь не забылась.
Я обнаружила, что коридоры лабиринта оказались шире, чем рассказывал отец. Я подумала, что он или знал об этом, но солгал мне, или эти коридоры и впрямь были для него слишком малы, и он не пользовался ими. Изучение других коридоров пришлось отложить. Мне нужно было записать много старых Снов, и каждый из них описать во всех подробностях, какие я только могла выжать из своей памяти. Я записала сон о летящих кроликах, и еще один — о гобелене с высокими золотоглазыми древними королями. Мне потребовалось шесть листов бумаги, чтобы описать сон о бледном как рыба мальчике в лодке без весел и о том, как он продал себя в рабы. Я записала сон о своем отце, как я разрезала его грудь, вынула сердце и сжимала его, выдавливая всю кровь до капли.
Я не понимала сны, которые записываю, но думала, что в один прекрасный день кто-то их поймет. Я писала, пока мои пальцы не окрашивались во все цвета чернил, а руки не начинали болеть. Потом я брала еще бумагу и писала дальше.
А ночью, в кровати, я читала. У мамы было всего три собственные книги. Одна из них — про травы, ее подарила Пейшенс. Мой отец когда-то принес Пейшенс, и, наверное, она отдала ее Молли, когда они оба считали его мертвым. Вторая книга рассказывала о цветах, а третья — о пчелах. Ее она написала сама, и это была не книга и не свиток, просто несколько страниц, связанных лентами через дырочки. Скорее, это был ее дневник о пчелах, и я очень его любила. С первой до последней страницы я видела, как ее почерк становится более уверенным, наблюдения — острее, знания — шире. Я перечитывала его снова и снова, и пообещала себе, что весной я займусь ее ульями.
