Внезапно отец оборвал себя и нахмурился, будто вспомнил что-то неприятное. Он замолчал. Кухарка Натмег мяла и колотила тесто, когда я вошла на кухню. Я взглянула на нее. Теперь она спокойно его похлопывала, прислушиваясь к каждому слову.
Я осмелилась нарушить тишину.
— Я не знала, что у меня есть тетя.
Он коротко вздохнул.
— Моя семья далеко, но в трудные времена все мы помним, что кровь гуще, чем вода. Так вот, приедет Шан, чтобы помочь нам, по крайней мере, пока.
— Шан?
— Ее зовут Шан Фаллстар.
— Мама ее не любит? — спросила я и услышала нервное хихиканье Майлд.
Отец выпрямился и налил себе чаю.
— Собственно, у нее нет мамы. Поэтому, когда она приедет, мы не станем расспрашивать ее о имени и доме. Думаю, ей будет так же приятно побыть у нас, как и мы будем признательны за помощь. В первое время она может чувствовать себя неуютно и устанет после долгого путешествия. Поэтому мы не должны ожидать от нее слишком многого поначалу, не так ли?
— Наверное, нет, — сказала я, совершенно растерявшись. Что-то было не так, но я не могла понять — что. Отец лгал мне? Я смотрела в его лицо, пока он пил чай, и не могла решить. Я начала говорить, но подавила вопрос. Не стоит уличать его перед Тавией, Майлд и кухаркой. Я решила спросить его позже. Вместо этого я сказала:
— Этой ночью я видела особенный сон. Мне нужно перо, чернила и бумага, чтобы записать его.
— О, будешь писать? — снисходительно спросил отец. Он улыбнулся мне, а я ясно ощутила, как Майлд и Тавия обменялись удивленными взглядами за моей спиной. Слишком много и слишком быстро они узнавали меня, но это не важно. Может быть, моя жизнь станет легче, если он прекратят считать меня дурочкой?
— Да. Буду, — твердо сказала я. Он говорил так, будто это просто мой случайный каприз, а не важный вопрос. Разве он не понял, что это особенный сон? Я решила объяснить.
— Сон о золотом и черном. Цвета были очень яркие, и все в нем казалось очень большим, таким большим, что видно было каждую мелочь. Он начался в саду мамы. Лаванда тяжелела от пчел, в воздухе висел сладкий аромат. Я была там. Затем я увидела длинную аллею, ведущую к дому. По ней двигались четыре волка, по двое. Белый, серый и два красных. Но они не были волками, — я на мгновение замолчала, пытаясь найти название этим существам. — Они не были прекрасны, как волки, у них не было волчьей гордости. Поджав хвосты, они крались по дороге. У них были круглые уши, открытые красные слюнявые рты. Они были злые… нет, не так. Они были слугами зла. И пришли охотиться на тех, кто служит добру.
Улыбка отца стала озадаченной.
— Очень подробный сон, — сказал он.
Я повернулась к Тавии.
— Кажется, бекон подгорел, — сказал я, и она вздрогнула, будто я ткнула ее булавкой. Она повернулась к сковороде, где тлели полоски мяса, и сняла их с огня.
— Так и есть, — пробормотала она и занялась ими.
Я повернулась к отцу. Прежде чем заговорить, я съела пару кусочков хлеба и запила их молоком.
— Я же сказала, это особенный сон. Он будет продолжаться, и я обязана запомнить его и спрятать.
Улыбка сползла с его лица.
— Зачем?
Я пожала плечами.
— Я просто должна. Он ведь гораздо длиннее. После того, как прошли ложные волки, я нашла на земле крыло бабочки. Я подбираю его, но оно растет, все больше и больше, а под ним оказывается бледный человек, белый как мел и холодный, как рыба. Я думаю, что он мертв, но он открывает глаза. У них нет цвета. Он не говорит, только протягивает ко мне руку. Он умирает, и его глаза становятся рубиновыми…
Мой отец поставил чашку на край блюдечка. Она наклонилась и упала, разливая чай по столу.
— Проклятье! — закричал он незнакомым голосом и внезапно вскочил, опрокидывая скамью.
— О, сэр, не беспокойтесь, я все уберу, — воскликнула Тавия и схватила тряпку.
Мой отец отошел от стола, тряся обожженной рукой. Я съела последний кусок поджаренного хлеба с маслом. После таких снов я просыпалась очень голодной.
— Скоро приготовится бекон? — спросила я.
Майлд принесла блюдо к столу. Они слегка пригорели, но мне понравилось хрустеть ими.
— Мне нужно отойти ненадолго, — сказал отец.
Он пошел к двери, открыл ее и уставился на грязный кухонный двор. Он глубоко вдыхал холодный зимний воздух, пробирающийся в кухню.
— Сэр, хлеб опадет! — запротестовала Тавия.
Он ничего не сказал, но шагнул на улицу без плаща или пальто.
— Мне нужна бумага! — заплакала я, расстроенная его пренебрежением к моему сну и моей просьбе.
— Возьми, что тебе нужно, с моего стола, — сказал он, не глядя на меня, и закрыл за собой дверь.
