– Я не смогу помочь тебе с ульями, не умею с ними обращаться, – признался я.
Она вскинула голову и опять расправила маленькие плечи:
– Я знаю, что делать. И я сильнее, чем выгляжу.
И потому мы разделились, но встретились опять во время обеда. Я сообщил ей, что виноград дал отличные завязи и много пчел трудятся над ним. Она с серьезным видом кивнула и ответила, что с ульями все в порядке.
После обеда я удалился в кабинет Ивового Леса, чтобы просмотреть счета, – перед этим я их надолго забросил. Среди счетов обнаружился список от Ревела с вопросами по содержанию имения, которые, как он считал, требовали нашего внимания. Рядом с предложениями кое-где были небольшие приписки рукой Молли. Мне было невыносимо на них смотреть. Она их сделала по меньшей мере два месяца назад, и я ей обещал, клятвенно обещал, что летом мы займемся тем, что уже нельзя больше откладывать. Но я этого не сделал. Я выкинул все из головы, уверенный, что когда будет надо, она заставит меня действовать.
Не заставит. Больше никогда.
На моем столе были и другие бумаги – счета за доставленную из окрестных ферм провизию, ожидающие оплаты. Надо было как следует вникнуть в расчеты с людьми, работавшими на сенокосе в обмен на сено. Была и записка о том, что следует нанять побольше работников для уборки винограда и, если нам нужны люди посмышленее, лучше договориться с ними сейчас. Всеми этими делами надо было заняться немедленно.
И был еще один список, написанный корявым почерком и с ошибками. Я уставился на него, и, наверное, на моем лице отразилось замешательство, потому что Би подошла и взглянула на листок из-под моего локтя.
– А-а. Думаю, это написала Натмег. Она всегда спрашивала маму, что готовить на следующей неделе, чтобы убедиться, что у нее есть все припасы под рукой. Мама составляла для нее список всего, что нужно купить в городе.
– Понятно. А это?
Она некоторое время хмуро разглядывала написанное:
– Точно не знаю. Кажется, это слово «шерсть». А это, наверное, «сапожник». Мама говорила о том, что нужна шерстяная ткань для зимней одежды слуг и новые ботинки для тебя и меня.
– Но сейчас лето!
Би взглянула на меня искоса:
– Это как с садом, папа. Надо планировать сейчас то, что хочешь получить через три месяца.
– Наверное, да… – Я глядел на неразборчивые каракули и гадал, смогу ли каким-то образом убедить Ревела перевести это и разобраться. Столько забот вдруг свалилось на мои плечи. Я все отложил и встал из-за стола. – Пойдем-ка взглянем на яблони.
И мы глядели на них до вечера.
Дни шли мучительной чередой, и мы потихоньку создавали для себя новые ритуалы. Каждый день – хоть в том и не было нужды – отправлялись осматривать конюшни, загоны для овец и виноградники. Я не окунулся в работу с головой – не мог сосредоточиться, – но счета все же не забросил, а Ревел почти вздохнул с облегчением, когда ему поручили планирование меню. Меня не волновало, что окажется в моей тарелке, – еда превратилась в повинность. Сон ускользал от меня, а потом настигал за столом, в середине дня. Все чаще и чаще Би по вечерам приходила в мой личный кабинет, где развлекалась, притворяясь, будто читает выброшенные мной бумаги, прежде чем на обратной стороне нарисовать изобиловавшие деталями картинки. Мы мало разговаривали, даже когда играли вместе в какие-то игры. Вечера, как правило, заканчивались тем, что она засыпала на полу. Я относил ее в постель, укладывал, а потом возвращался к себе. Я слишком многому позволил уйти из своей жизни. Иногда казалось, что мы оба чего-то ждем.
Однажды вечером я понял, что жду возвращения Молли, – и, уронив голову на руки, горько и беспомощно разрыдался. Я пришел в себя, лишь ощутив мягкое похлопывание по плечу и услышав голос:
– Ничего не изменить, дорогой. Ничего не изменить. Отпусти свое прошлое.
Я поднял голову и посмотрел на свою маленькую дочь. Я думал, она спит у очага. Она впервые прикоснулась ко мне по собственной воле. Ее глаза были бледно-голубыми, как у Кетриккен, и иногда ее взгляд казался не слепым, но устремленным мимо меня, в какое-то иное место. Слова, которые она произнесла, я не ожидал услышать от ребенка. Это были слова Молли – она могла бы такое сказать, чтобы успокоить меня. Мое маленькое дитя пыталось ради меня быть сильным. Я сморгнул слезы, прокашлялся и спросил:
– Хочешь, научу тебя игре в камни?
– Конечно, – сказала она, и, хоть я знал, что это неправда, игре ее все же обучил, и мы играли почти до утра.
В тот день мы оба спали почти до полудня.
