– Спасибо, – машинально ответил он. Потом повернулся и посмотрел на нашу служанку. – Мне так жаль, Тавия. Я должен был заранее тебя предупредить. Риддл привезет мою кузину и, возможно, задержится здесь на несколько дней. Надо решить, какие комнаты мы отдадим Шун и… ну, не знаю, что еще надо сделать. Ее ветвь моей семьи довольно состоятельная. Она, наверное, захочет собственную горничную…
Мой отец умолк и нахмурил брови, словно вдруг вспомнив о чем-то неприятном. Он молчал. Повариха Натмег месила тесто, когда я вошла в кухню. Я посмотрела на нее. Она тихонько распластывала его на доске, вся обратившись в слух.
Я осмелилась нарушить тишину:
– Не знала, что у меня есть кузина.
Он перевел дух:
– Боюсь, мы с родней не близки, но при всем этом, если случается беда, они вспоминают, что кровь не водица. И потому Шун приезжает, чтобы помочь нам – по крайней мере, на время.
– Шун?
– Шун Фаллстар – так ее зовут.
– Ее мама не любила? – спросила я, и Майлд нервно хихикнула.
Мой отец выпрямился и налил себе чаю:
– Вообще-то, да, не любила. И потому, когда она приедет, мы будем добры и не станем задавать ей вопросы о ее имени и доме. Думаю, ей у нас настолько же понравится, насколько мы будем ей благодарны за приезд. Когда она здесь появится, то, наверное, будет чувствовать себя неловко и уставшей с дороги. Так что поначалу не будем от нее многого ожидать, ладно?
– Ладно, – сказала я и почувствовала растущее недоумение.
Что-то тут было не так, и я не могла понять, что именно. Неужели отец мне лгал? Я наблюдала за его лицом, пока он потягивал чай, и не могла разобраться. Я хотела задать прямой вопрос, но в последний момент передумала. Не стоит вынуждать его признаваться во вранье перед Тавией, Майлд и поварихой. Спрошу его позже. Вместо этого я сообщила ему:
– Прошлой ночью мне приснился особенный сон. Мне нужны перо, чернила и бумага, чтобы его записать.
– Да, правда? – благосклонно спросил отец.
Он мне улыбнулся, но я вдруг спиной почувствовала, как Майлд и Тавия обмениваются потрясенными взглядами. Они узнавали обо мне слишком многое и слишком быстро, но я поняла, что меня это не волнует. Может, моя жизнь сделается проще, если они перестанут считать меня дурочкой.
– Да, я так хочу, – твердо проговорила я.
Он об этом сказал так, словно моя просьба была всего лишь внезапным капризом, а не чем-то важным. Неужели он не понял, каким необыкновенным был мой сон? Я решила объяснить:
– Сон мне приснился весь черный и золотой. Цвета во сне были очень яркие, и все казалось таким большим, что даже самые маленькие детали нельзя было упустить из вида. Все началось в мамином саду. Лаванду усеяли пчелы, и в воздухе витал сладкий аромат. Я была там. Потом я увидела длинную подъездную дорогу, ведущую к дому. По ней приближались четыре волка, бежали парами. Белый, серый и два рыжих. Но это были не волки. – Я ненадолго замолчала, пытаясь подыскать нужное слово для существ, которых видела только во сне. – Не было у них ни волчьей красоты, ни волчьей чести. Они шли, крадучись, поджав хвосты. Уши у них были круглые, а из алых распахнутых пастей все время текли слюни. Они были мерзкими… нет, не так. Они были слугами мерзости. И пришли, охотясь за тем, кто служил праведности.
Улыбка моего отца сделалась озадаченной.
– Это довольно подробный сон, – сказал он.
Я повернулась к Тавии:
– По-моему, бекон горит.
Она вздрогнула, словно я уколола ее булавкой, повернулась к сковороде, где полоски бекона шипели и уже начинали дымиться, и убрала ее с огня.
– Да уж… – пробормотала она и занялась беконом.
Я снова повернулась к отцу и своему хлебу с маслом. Съела два куска и выпила немного молока, а потом продолжила:
– Я ведь тебе сказала, что это особый сон. Они мне всё снятся и снятся, и мой долг – все запомнить и сохранить.
Его улыбка начала таять.
– Почему?
Я пожала плечами:
– Просто так надо. Это ведь еще не все. После того как фальшивые волки проходят мимо, я нахожу на земле крыло бабочки. Я его поднимаю, но в это время крыло становится все больше и больше и под ним оказывается бледный человек – белый как мел и холодный как рыба. Я решаю, что он мертвый, но тут он открывает глаза. Они бесцветные. Он не произносит ни слова, но разжимает руку, чтобы говорить. Он умирает, и из его глаз сыплются рубины…
Мой отец поставил чашку на стол и попал на край блюдца. Чашка перевернулась, расплескав содержимое, и покатилась по столу, оставляя за собой след из чая.
– Проклятье! – вскричал он незнакомым голосом и вскочил, едва не перевернув скамью.
– О, сэр, ничего страшного, я приберусь, – воскликнула Тавия и подбежала к нему с тряпкой.
Отец попятился от стола, стряхивая с руки горячий чай. Я доела свой ломоть хлеба с маслом. Особый сон пробудил во мне голод. Я спросила:
– А бекон скоро будет?
Майлд принесла тарелку. Бекон лишь чуть-чуть подгорел, и, поскольку он мне нравился хрустящим, я не возражала.
