– Мне надо немного прогуляться на свежем воздухе, – сказал отец. Он подошел к двери, открыл ее и уставился на грязный кухонный двор. Вдыхая полной грудью прохладный зимний воздух, он заодно выхолаживал и кухню.
– Сэр, опара! – укоризненно заметила Тавия, кивая на открытую дверь.
Он ничего не сказал, но вышел – без плаща, без куртки.
– Мне нужна бумага! – крикнула я ему вслед, расстроенная тем, что он отнесся к моей просьбе и моему сну так небрежно.
– Возьми с моего стола все, что нужно, – сказал отец, не обернувшись, и закрыл за собой дверь.
Остаток дня я отца почти не видела. Я знала, он был занят – переворачивал Ивовый Лес вверх дном ради своей затеи. Для моей кузины выбрали комнаты, вытащили постельные принадлежности из кедровых сундуков и проветрили, прочистили дымоход, где обнаружилось чье-то гнездо. На протяжении следующих двух дней переполох все усиливался. Наш управляющий Ревел был в полном восторге и метался по дому во всех направлениях, выдумывая все новые и новые задания для слуг. К нашим дверям потоком шли незнакомые люди. Отец и Ревел говорили с ними в кабинете особняка, отбирая ремесленников и работников, горничных и слуг. Уже на следующий день некоторые вернулись с инструментами и принялись за работу. А другие привезли на тачках свои пожитки, чтобы поселиться в крыле особняка, отведенном для прислуги.
Куда бы я ни пошла, везде кипела работа. Люди мыли полы и полировали паркет, вытаскивали мебель из чуланов. Плотник с помощниками пришли починить прохудившуюся крышу в одной из оранжерей. В таком шуме и суматохе я вернулась к привычке вести себя тихо и скрытно. Никто не заметил. Когда бы я ни увидела отца, он с кем-то разговаривал, изучал какую-нибудь бумагу или шел, мрачный, с Ревелом за спиной, и тот указывал на какие-нибудь вещи и жаловался. Когда он смотрел на меня, то улыбался, но что-то было печальное в его глазах и болезненное в изгибе рта, отчего мне хотелось куда-нибудь удрать и спрятаться.
Так я и сделала. Взяла бумагу, чернила и перья с его стола, и поскольку он сказал, что я могу брать что угодно, я так и поступила – забрала хороший велень, а также его лучшие цветные чернила и перья с медными наконечниками. Еще я взяла свечи. Я собрала много маминых свечей и спрятала их в своей комнате, где они наполнили ароматами мой сундук с одеждой и мои сны. Еще я прихватила высокие, белые и медленно горящие свечи, которые мы сделали вместе, и спрятала в своей шпионской комнатке.
Я много всего набрала в те дни, когда отец про меня забыл. Черствый хлеб, и сушеные фрукты, и красивую деревянную коробку, чтобы крысы до них не добрались. Кувшин с пробкой для воды и щербатую чашку – уж такой-то никто не хватится. Шерстяное одеяло, вывешенное, чтобы проветрилось, – Тавия сказала, что его поели мыши и годится оно только на тряпки для полировки. Суета в Ивовом Лесу царила такая, что я воровала безнаказанно и никто не заметил, потому что каждый думал, что пропавшую вещь куда-то переложили. Я нашла ковер с красно-оранжевым узором, лишь самую малость великоватый для моей шпионской норы. Я чуть подвернула его возле стен, и моя комната стала уютным гнездышком. Из запасов мамы я взяла лаванду, которую мы собирали вместе, и другие ароматные травы в мешочках.
Моя укромная нора сделалась довольно уютной. Я не ходила в нее через кабинет отца. Каким-то образом я понимала, что он не одобрит, сколько времени я там провожу, и потому разыскала тайную дверь в кладовой и соорудила возле нее стену из ящиков с соленой рыбой. Я оставила место лишь для того, чтобы пробираться позади ящиков, открывать потайную дверь и протискиваться внутрь. Я закрывала дверь за собой, но следила за тем, чтобы она не защелкивалась. Я так и не нашла, как открыть ее из кладовой, так что всегда оставляла маленькую щель.
Я отметила мелом свой путь через лабиринт и вымела паутину и мышиный помет. Развесила пучки ароматных трав вдоль своей дороги в маленькую комнатку, чтобы даже в полной темноте находить дорогу по запаху. Я ее быстро выучила, но ту ужасную ночь так и не забыла.
Оказалось, что тайных ходов в стенах куда больше, чем сказал отец. Интересно, намеренно ли он это сделала, или же проглядел маленькие и узкие лазы. Мне пришлось отложить разведку на другой раз. Нужно было записать множество старых снов, не упустив ни одной детали. Я записала свой сон о летающем олене и тот, где был гобелен с древними королями, высокими и золотоглазыми. Шесть страниц ушло на то, чтобы записать сон о мальчике, белом как рыба, в лодке без весел, проданном в рабство. Я записала сон о том, как мой отец вскрывал себе грудь, вытаскивал сердце и прижимал его к какому-то камню до тех пор, пока кровь не покидала его до последней капли.
Я не понимала смысла своих снов, но спешила доверить их бумаге, в надежде, что кто-нибудь однажды сможет их расшифровать. Я писала, пока пальцы не покрылись разноцветными чернильными пятнами и руки не начали ужасно болеть. Я стащила еще бумаги и продолжила писать.
