Ну. Ну?
И что ты будешь делать? Что скажешь?
Что можно сказать, когда тонешь в собственном навозе, а тебя к тому же туда еще и сапогом, сапогом, тебе хочется орать со дна этой клоаки так, что все вопли преисподней тебя не заглушат, и над тобою весь мир, а у этого мира — всего одно лицо, без глаз, без ушей, но оно и видит тебя, и слышит…
Что тут сделаешь, что скажешь? Да все просто, напарник. Не сложней, чем гвоздями приколотить свои яйца к пню и кувырнуться назад. Дуй, метель, заноси меня пуще, напарник, — легче легкого.
Возьмешь и скажешь: хорошего человека не утопить. Возьмешь и скажешь: победитель никогда не отступается, а отступник — не побеждает. Возьмешь и улыбнешься, мальчик мой, покажешь им, как улыбаются бойцы. А потом выйдешь и двинешь им всем, и обработаешь их в лоб и исподтишка — и будешь Драться!
Тьфу ты.
Я сложил письмо и швырнул его Хауарду.
— Вот болтушка, — сказал я. — Славная, но разболталась до ужаса. Не мытьем, так катаньем, не скажет — так напишет.
Хауард сглотнул:
— И это… больше тебе нечего сказать?
Я закурил сигару, сделав вид, что не услышал. Под Джеффом Пламмером скрипнуло кресло.
— А мне мисс Эми очень нравилась, — сказал Джефф. — Все мои четверо мелких у нее учились, так она с ними обращалась так, будто папашка у них — нефтепромышленник.
— Да, сэр, — сказал я. — Мне тоже сдается, что она всю душу в работу вкладывала.
Я пыхнул сигарой, а кресло под Джеффом опять скрипнуло — громче, — и ненависть во взгляде Хауарда меня прямо-таки стегнула. Он сглотнул так, будто рвотой давился.
— Вам, ребята, уже на месте не сидится? — спросил я. — Большое вам спасибо, что в такой момент заглянули меня проведать, но не хотелось бы вас от чего-нибудь важного отрывать.
— Ты… т-т-ты-ы…
— Чего это, Хауард, вы заикаться вдруг стали? Надо лечить заикание — набивать рот камешками и говорить. Или шрапнелью.
— Ах ты, сукин сын! Ах ты…
— Не надо меня так называть, — сказал я.
— Да, — подтвердил Джефф. — Не надо. Мужикам вообще ничего нельзя про мать говорить.
— Да пошли вы к черту с этой ерундой! Он… ты… — он погрозил мне кулаком, — …ты убил эту малышку. И она, считай, это подтвердила!
Я рассмеялся:
— Она все это написала после того, как я ее убил, а? Вот так номер.
— Ты меня понял. Она знала, что ты ее хочешь убить…
— И все равно собиралась за меня замуж?
— Она знала, что всех остальных ты тоже убил!
— Вот как? Странно, что она об этом не упомянула.
— Упомянула! Она…
— Что-то не припомню. Там вообще мало чего написано. Обычные женские базары.
— Ты убил Джойс Лейкленд, Элмера Конуэя, Джонни Паппаса и…
— Президента Маккинли?[14]
Засопев, Хауард весь как-то осел на стуле.
— Ты их убил, Форд. Ты их убил.
— Так чего ж вы меня тогда не арестуете? Чего ждете?
— Не волнуйся, — мрачно кивнул он. — Ты, главное, не волнуйся. Надолго не затянется.
— У меня тоже, — сказал я.
— Ты это о чем?
— О том, что вы, с вашей судебной шарашкой, на меня всех собак вешаете. Потому что вам Конуэй велел, а зачем — я не знаю. У вас нет ни клочка улик, но вы меня пытаетесь замарать…
— Секундочку! У нас нет…
— Вы пытались; утром посадили сюда Джеффа, чтобы он всех от дома отгонял. Вы на это пошли, но так нельзя, потому что ни клочка улик у вас нет, а меня люди слишком хорошо знают. Вы понимаете, что обвинить меня не выйдет, и пытаетесь меня опорочить. Но Конуэй вас поддерживает, так что со временем у вас все получится. То есть получится, если дать вам время, и я вам, наверно, помешать не сумею. Но сидеть и смотреть я тоже не собираюсь. Я уезжаю из города, Хауард.
— Никуда ты не уезжаешь. Предупреждаю тебя здесь и сейчас, Форд, даже не пытайся никуда уехать.
— И кто меня остановит?
— Я.
— На каком основании?
— Уб… подозрение в убийстве.
— И кто же меня подозревает, Хауард? И почему? Стэнтоны? Да вряд ли. Макс Паппас? Не-а. Честер Конуэй? Ну, насчет Конуэя есть у меня одна мыслишка. Он на свет лезть не станет, ни делом, ни словом, как бы вам ни занадобилось.
— Понимаю, — сказал он. — Понимаю.
— А понимаете, что вон там у вас за спиной в стене дыра? — сказал я. — Так вот, Хауард, эта дыра называется дверь, если вы еще не поняли, и я не смею дольше вас задерживать.
— Мы уже идем, — сказал Джефф. — И ты идешь вместе с нами.
— Не-а, — ответил я. — Никуда я не иду. Даже не собираюсь, мистер Пламмер. Точно вам говорю.
Хауард не шевельнулся. Лицо его теперь напоминало ком красноватого теста, но он покачал головой, глянув на Джеффа, и с места не тронулся. Очень старался этот Хауард.
— Я… уладить все это — в твоих интересах, Форд, и в наших тоже. Я тебя прошу остаться… не пропадать до…
— Хотите сказать, желаете, чтобы я с вами сотрудничал? — спросил я.
— Да.
— Вон дверь, — сказал я. — И очень вас прошу — не хлопайте. Я еще не отошел от потрясения, и у меня может случиться рецидив.
Рот у него дернулся и открылся, потом захлопнулся. Хауард вздохнул и потянулся за шляпой.
— А мне Боб Мейплз очень нравился, — сказал Джефф. — И малышка мисс Эми.
— Точно? — переспросил я. — Правда?
Я отложил сигару в пепельницу, откинулся на подушку и закрыл глаза. Стул скрипнул и пискнул очень громко, а Хауард сказал:
