Вернувшись в столицу, я написал Иерарху. «Ваше святейшество, волей случая в мои руки попало ваше письмо, в котором вы наставляли ваше духовное дитя, герцога Роджера, ныне покойного. Содержание этого письма мне бы хотелось обсудить. Я собирался посетить вас, но моя свита может стеснить вас в вашей резиденции, потому я жду вас в столичном дворце. Побыстрее». И он отлично понял всё до последней строчки. Прибыл уже через пару недель, имел со мной приятную беседу. Потом сказал в столичном храме прочувствованную проповедь о долготерпении Божьем и незыблемости королевской власти.
Исключительно мерзкий был тип. Но не дурак: хватило ума понять, что даже для высших церковных чинов опасно продолжать играть со смертью в моём лице.
Больше они не мешали мне. Не помогали – но и не мешали.
В ту же осень я закончил создание Тайной Призрачной Канцелярии и с помощью духов узнавал о любой крамоле раньше, чем она успевала стать опасной. Я видел страну насквозь, будто она была стеклянной. Мои подданные называли меня «вездесущим демоном» – и я был вездесущим демоном, но в моём Междугорье наступил порядок.
За время правления я выиграл только одну войну, но приобрёл репутацию ночного кошмара соседей, и послы сопредельных держав мне под ноги стелились. Я заключил множество отличных договоров, которые пригодятся моим преемникам… если те не будут щёлкать клювом.
В Междугорье наступил мир и покой. Жизнь была сравнительно недорогой и достаточно безопасной. Междоусобные склоки прекратились. Я нажал на Святой Орден, они пищали, но Иерарх настоял лично: они выделили седьмую часть храмовых доходов на содержание госпиталей и домов призрения.
Мои подданные меня так никогда и не полюбили. За время правления на меня совершили в общей сложности с полсотни покушений. Точнее я не считал. Хотя подсчитать, вероятно, было бы интересно.
Скальный Приют теперь считается проклятым местом. Когда я проезжал мимо в последний раз, видел деревья, которые выросли перед воротами. Вероятно, если войти в них, найдёшь брошенные кости убитых вампирами, проросшие травой. Никого из живых туда нынче не заманишь никакими сокровищами… хотя всё ценное, я думаю, всё-таки разворовали. О Розамунде никто не вспоминает: это страшная и закрытая тема. Королева умерла. И всё.
Не вспоминает никто, кроме меня. Я украдкой от всех, включая Людвига, ставлю свечи за упокой её души. Дико и смешно, но я тоскую по ней до смертной боли. Я жалею о том, что сделал с ней, жалею, несмотря ни на что. Нас связывали слишком тяжёлые цепи; они приросли к душе, и мне пришлось откромсать слишком большой кусок души, чтобы освободиться.
Королю не годится жить вдовцом, увы. Я женился на младшей дочери короля Заболотья, Ангелине. Она принесла моей короне великолепные земли на берегу Зелёной реки и Чернолесье – шикарное приданое. Она была очень хорошенькой, полненькой, беленькой, доброй и глупой девушкой. Вела себя эта милашка довольно приемлемо, но любить не умела, так же как не умела и думать. Покорная тёпленькая гусыня. Аристократический вариант Марианны.
Она родила мне ещё одного сына, великолепного Хенрика, который наделал мне проблем пятнадцатилетним подростком, когда вызвал Тодда на поединок. Вообще говоря, Хенрик равно не терпел обоих братьев: по совершенно непонятной мне причине он вырос парнем не слишком разумным, замкнутым и завистливым.
Я казнил его после того, как он нанял убийц для Людвига. Перед смертью он сказал мне, что одинаково ненавидит меня с моими мертвецами, Людвига – сына шлюхи и Тодда – сына девки. Судя по его поведению в последние годы жизни, это была правда. Я не мог рисковать троном.
Ангелина пережила это как-то тупо. В ней вообще было очень немного живого огня. Две её дочери с возрастом стали очень на неё похожи: красивы телом и совершенно пусты душой. Но я уже ни от кого ничего не требовал.
Я только люблю Людвига, очень. Свет, разумеется, до сих пор болтает, что я испытываю к нему уж совершенно противоестественные чувства. Молва уложила меня в постель с собственным сыном, но это такой безумный бред, что глупо даже принимать его всерьёз. Просто у Людвига неистребимая привычка в отсутствие посторонних называть меня на «ты» и «Дольф», иногда он забывается и при людях. Вероятно, кто-то сделал неверные выводы.
Да, Людвиг теперь стал потрясающе красив. Чем старше он становится, тем заметнее, что он сын Розамунды, но, что забавно, иногда весьма заметно, что он и мой сын тоже. Он похож на эльфийского рыцаря из древних баллад. У него чудная осанка, точёное лицо, он надменен и горд, его фиалковые глаза сводят с ума девиц, но он холоден и брезглив, вдобавок занимается безнадёжными поисками любви, как я когда-то. Он мой товарищ, мы вместе тянем этот проклятый воз рутинной работы, которая называется управлением государством. Он бесценный помощник, интриган, умеет разговаривать даже с теми, к кому я в жизни не нашёл бы подхода, кроме эшафота. Он никогда не жалуется.
