Молвил задумчиво, застёгиваясь:
– Значит, правда можешь… колдовством… – помолчал. – А ты убил маму из ревности, да? Ты её очень любил?
Спросил. Вопрос меня ошарашил. Что у иных людей за манера…
– Нет, – говорю. Языком ворочать тяжело, как мраморной плитой. – Не из ревности. За измену короне и за то, что она хотела сделать королём моего врага. И уже не любил.
Наверное, так нельзя говорить с детьми. Но я никогда не умел говорить с детьми как-то особенно. И мне показалось, что Людвиг сделал какие-то выводы: его лицо стало хмурым и задумчивым. И он пробормотал еле слышно:
– Так я и знал. Всё – враньё.
Я не уехал сразу, как собирался. Потому что Людвигу хотелось разговаривать со мной. У него, видите ли, имелось множество вопросов, для решения которых требовалось моё участие.
Я отвечал. Меня парадоксальным образом грело общество этого нервного, злого и умного не по годам ребёнка. Грело настолько, что я остался на лишний день в этом замке, полном добычи для мух. Даже рылся в запасах на замковой кухне, чтобы найти для него какую-нибудь еду: ему всё-таки хотелось есть, несмотря на нервы.
Людвиг не боялся меня. И не ненавидел. И не чувствовал ко мне отвращения. Я не понимал, почему так. Мне вообще было тяжело понимать ребёнка с непривычки; странно казалось, что он выдаёт некие выводы без логической посылки, неожиданно и бесцеремонно.
Но я притерпелся.
Хотя он наступал на больные места в моей душе с той непосредственностью, с какой маленький Тодд дёргал меня за волосы.
Мы ели, когда он вдруг серьёзно посмотрел на меня и спросил:
– Ты меня убьёшь?
Я чуть не подавился.
– Нет, – говорю. – Ничего против тебя не имею.
– Ты, значит, меня любишь?
– Не знаю, – говорю. – Мы с тобой мало знакомы. Я обычно не вру людям, что люблю, если не знаю их.
Людвиг бросил хлеб. Глаза у него наполнились слезами, но злость не дала слезам пролиться. И он бросил тоном обвинителя – в любимой манере Розамунды:
– Отчего же ты со мной не знакомился? Ты мог бы приехать. Почему взрослым никогда нет дела до меня?
– Кажется, – говорю, – ты пытаешься заставить меня оправдываться? Любимый приём твоей матери.
Вздохнул.
– Мама всех заставляла. Но правда: почему ты не приезжал? Я тебя ненавидел – знаешь как? – пока этот Роджер не появился. И ничего я не знал, а все врали, врали…
– Я приезжал, – говорю, – но ты был ещё мал и уже забыл. А потом я предлагал твоей матери привезти тебя в столицу. Она не захотела.
Людвиг взглянул восхитительно: со злостью, болью и тоской. Будь у него Дар, выплеснулся бы фонтаном.
– Ты мог бы ей приказать, – сказал с нажимом. – Ты – король.
– Я, – говорю, – не приказывал твоей матери.
Он снизил тон.
– Ну и зря.
Потом я думал, что он вспоминает о Розамунде. Такая у него мина была, глубокое раздумье. А на самом деле Людвиг решал совсем другой вопрос:
– Ты почему без меча?
– Людвиг, – говорю, – меч мне ни к чему, да и фехтовать я не умею. Не учился.
Это его поразило.
– Как можно? – говорит. – Всех учат.
– Не меня, – усмехаюсь. – Я убиваю Даром.
– Как?
– Колдовством.
Он вдруг прелестно хихикнул – о, это тоже была явно чёрточка Розамунды, и если бы она хихикала так при мне и обо мне, любил бы я её бесконечно!
– У тебя вся куртка в пыли! И в паутине! И каблуки на сапогах сбились! Не похож ты на короля!
– А Роджер был похож? – спрашиваю.
Вот уж не ожидал такой реакции. Людвиг разрыдался. Зло. Всхлипывал и стучал кулаком по столу. И выкрикивал сквозь слёзы – улучшенная версия Розамунды:
– Не смей так говорить! Не смей говорить мне о Роджере! Они все мне твердили: «Ты должен любить Роджера, он так много для нас делает» – а он маму целовал! Я видел сам! И стражники говорили, что он на ней женится! Что он сам хочет корону надеть! А на меня так смотрел! Как на оленя! Как на дичь! Когда я с коня упал – он улыбался, так улыбался! Ненавижу его! Я тебя ждал, ждал, когда ты это прекратишь! Я сразу понял, что ты приехал, когда они все бегали и орали от страха – чтоб ты знал! И я радовался, что ты приехал, понятно?! Потому что я знал, что ты убьёшь Роджера!
– Прости, – говорю. – Глупая шутка. Больше не буду.
Он вытер слёзы кулаками.
– Никогда не смей.
– Никогда не буду.
Людвиг сменил гнев на милость. Шмыгнул носом. Вздохнул и доел кусочек подсохшего пирога. Сказал:
– Покажи мне его.
– Кого?
– Роджера. Дохлого. Покажи.
Я даже, кажется, рассмеялся.
– Противное зрелище.
Нажимает:
– Всё равно. Мне надо, понимаешь? Думаешь, меня вырвет?
Я его проводил. Он шёл по двору, глядя на трупы, как на стены. Взмахнул ресницами на выломанные ворота конюшни:
– Лошадей украли… ты всех убил, как в том городе?
– Нет, это сделали вампиры.
– Твои слуги, да?
– Мои друзья. У них тоже к Роджеру души не лежали.
Людвиг наконец-то снова хихикнул. Я боялся в ближайшее время не дождаться.
– Я ночью видел вампира, – говорит. – Это была дама. Такая ледяная дама. С белыми лентами и в белом платье. Она сказала за дверью, что меня нельзя трогать, а я посмотрел в щёлку.
– Это Луиза, – говорю.
Он мечтательно улыбнулся:
– Шикарная дама. Я не боюсь вампиров.
