Тогда я ещё не знал, что похоронил своего последнего фаворита. И последнюю любовь заодно. Впоследствии у меня были женщины, даже немало. У меня была новая королева. У меня были метрессы. Но у меня больше не было ни возлюбленной, ни возлюбленного. Всё сгорело, и пепел лёг под мраморную плиту в усыпальнице Скального Приюта.
Потом я вытер рукавом мокрую рожу. Подумал, что надо бы уложить во вторую гробницу Розамунду, но тут навалилась такая невозможная усталость, что я сначала сел на пыльный пол, потом лёг и провалился в сон, не сообразив – как.
В глухую мягкую черноту без сновидений.
Когда я проснулся, солнце уже стояло высоко. Из окошек со священными витражами тянулись косые цветные лучи, а в лучах танцевала пыль. Это было красиво.
Я встал. Пыли на мне налипло больше, чем на старом ковре, отнесённом на чердак. Всё болело, и шея затекла. И дико, как рана от удара копьём, болела дыра в душе. Физически болела. Дар плескался под этой дырой, как лава в кратере вулкана.
Я отряхнулся насколько мог и поплёлся на свет Божий.
У входа в усыпальницу меня караулили два гвардейца. Излишняя предосторожность: в замке стояла мёртвая тишина, только мухи жужжали. Даже собак и лошадей было не слышно; я заметил открытую дверь в пустую конюшню. Все уцелевшие после ночи вампиров сбежали куда глаза глядят.
И тут я вспомнил о наследнике. Как забавно.
Я шёл и пытался понять, зачем я оставил его в живых. Ребёнка предательницы, воспитанного предательницей в окружении моих врагов. Ребёнка, который наверняка меня ненавидит всей душой. Своего будущего соперника. Очередной приступ «благородства»?
Что он мне?
Но невозможно было сделать по-другому. Я думал, что всё будет очень плохо, и шёл, чтобы дожечь ещё тлеющую в душе человечность. Я понимал, что душа сгорит окончательно, если я убью ребёнка своими руками, меня внутренне трясло, я никогда ещё так не боялся, но я всё равно туда пошёл.
У вас, ваше поганое величество, есть идиотская привычка давать врагам шанс. Каковым шансом они незамедлительно и пользуются.
Принц жил во флигеле, очень уютно. Дар ощущал его присутствие на втором этаже как присутствие единственного в замке живого человеческого существа. Двери флигеля бросили распахнутыми настежь. На лестнице валялись какие-то тряпки, битая посуда и труп пожилой женщины – может, няньки или камеристки. Я зачем-то поднял труп под мышки и оттащил с дороги куда-то в угол, за портьеру.
Принца заперли в спальне, и у дверей спальни стояла пара скелетов, сделавших «на караул» при моём приближении. Я отстранил их, открыл дверь и вошёл.
Принц Людвиг стоял около разворошённой постели и смотрел на меня в упор. Широко раскрытыми глазами. Удивлённо, пожалуй.
Я поразился, какой он уже большой. После Тодда он показался мне взрослым юношей. Ему должен идти десятый год, прикидываю. Или уже одиннадцатый?
Что за пытка…
Он смотрел на меня, а я сел, чтобы посмотреть на него. Интересное зрелище.
Он оказался ни капли не похожим на моего братца и своего дядюшку, хоть все и твердили об их фантастическом сходстве. И он был, разумеется, ни малейшей чёрточкой не похож на меня, этот худенький мальчик, хорошенький, как старинная миниатюра на эмали, изображающая юного эльфа. В ночной рубашке с кружевами. С взлохмаченными волосами цвета тёмного золота. С бледным точёным личиком, бо́льшую часть места на котором занимали глаза, тёмно-синие, как лесные фиалки, в длинных загнутых ресницах.
Не Людвиг-старший и не я. Вылитая и абсолютная Розамунда.
Такая же подчёркнутая осанка, такой же острый задранный подбородок. Так же рассматривал меня: с любопытством, но неодобрительно.
Когда я это окончательно осознал, от боли на мгновение даже в глазах потемнело.
– Ну ладно, – сказал я, когда немного справился с собой. – Ты знаешь, где твоя одежда лежит? Иди одевайся, мы уезжаем.
Он вздохнул.
– Ты, значит, Дольф, – говорит. – Да?
Голосок звонкий и холодный. Как у Розамунды. И, как Розамунда, дёрнул плечами, задрал подбородок выше.
– Там, в каминной, – говорит, – скелеты стоят. Они меня не выпускают отсюда. Это ты им велел?
– Они выпустят, – говорю. – Я велел. Иди.
Я встал, и он вышел, поглядывая на меня. В каминной взглянул на гвардейцев, бегло. Не испуганно – заинтересованно.
– Значит, – говорит, – всё правда, да? Тебе мёртвые служат?
– Да, – говорю. – Всё правда.
– А мы уезжаем с мамой? – спрашивает. Мотнул головой: – То есть – с королевой?
И стал ждать ответа напряжённо и серьёзно. Я чуть снова не разревелся. Я ужасно устал. Я сел на низкую скамейку у остывшего камина.
– Нет, – отвечаю. Кажется, вышло излишне жестоко. – Твои мать и бабка умерли.
Я думал, он сейчас закатит истерику. Или, что больше под характер Розамунды, попытается огрызнуться. Но он сжал губы и промолчал. Взял свои одёжки, приготовленные камеристкой, начал одеваться, путался в тряпках, мучился со шнурками. Одевали ребёнка, одевали, сразу заметно… толпа нянек, женское воспитание…
Вдруг спросил:
– Ты Роджера повесил, да?
– Нет, – говорю. – Удушил.
Он резко обернулся, взглянул почти восхищённо:
– Руками?!
Я усмехнулся.
– Колдовством.
