Людвига действительно не вырвало, когда он увидел Роджера. Хотя зрелище и у взрослого вызвало бы тошноту: редкостно мерзкий труп. В спальне. Полуодетый.
Людвиг на него смотрел с чистой мстительной злобой. Постепенно злоба сменилась брезгливостью, и он мне сказал:
– Всё, пойдём. Я насмотрелся.
Я не стал спорить. Слава Богу, ему не захотелось увидеть Розамунду.
Прямо из покоев королевы я пошёл к лошадям. Кадавры Людвига тоже не пугали. Он похлопал лошадь Питера по боку:
– Фи, пыльная. Чучело…
– Больше не свалишься с лошади? – спрашиваю. – Научился? На пыльной и поедешь.
– Теперь умею, – говорит. – А это чья лошадь? Скелета?
– Нет, – говорю. – Моего оруженосца. Его убили.
Прищурился с ядом Розамунды. Ехидно спросил:
– Твоего любимчика?
– Моего товарища.
Людвиг погрустнел.
– Помоги мне сесть в седло, она высокая… Знаешь, они все говорили, что у тебя нет друзей. Вообще. О тебе никто не знает?
– Не рвусь рассказывать.
– А мне?
Пришлось пообещать. Мы с Людвигом бросили Скальный Приют на произвол судьбы, и в первый же день, по дороге, я ужасно много рассказывал. Я чувствовал, как наводятся мосты. Я был совершенно откровенен. Людвиг замучил меня вопросами, но у меня не было права не отвечать, иначе все эти мосты сгорели бы в одночасье.
– Мы едем в столицу? – спрашивал он. – Во дворец, да?
– Мы едем в одно местечко неподалёку от столицы. Там сейчас живёт твой брат, нам нужно забрать его домой. Он мал и, наверное, соскучился.
Корчил гримаску.
– А, сын деревенской ведьмы! Мне рассказывали…
Ну не весело ли, право!
– Она не ведьма. Просто девка, попавшая в беду.
– Ты её любишь?
– Нет. Но я люблю Тодда. И надеюсь, что ты…
– Я не буду его бить. Во-первых, он не принц. Во-вторых, мелкий еще…
Он жалел мать. Время от времени на его лице появлялась такая тоска, что я чуял дыру в его душе не только Даром, но и собственными нервами. Он её жалел до острой боли – но не мог простить ей Роджера, несмотря на жалость и любовь.
Королевская кровь.
– Мама была королева, – говорил он, и я чувствовал привкус крови на языке. – Как она могла целовать этого гада? Она нас с тобой предала, Дольф, я понимаю. Роджер хотел меня убить, я знаю точно. Он так смотрел на меня иногда… И знаешь, мне иногда казалось, что мама… что если Роджер меня убьёт, мама поплачет и перестанет. Она иногда говорила: «Ты холодный и злой, как отец», и тогда долго злилась на меня. А Роджер радовался, заметно радовался.
Я вспомнил переданные демоном мысли Роджера. Дурак-герцог думал, что наследник ему полностью доверяет. Ха.
А Людвиг задумчиво спросил:
– Кто же теперь будет меня воспитывать?
– Я, наверное, – говорю.
Людвиг снова хихикал – так мило и так похоже…
– Не знаю. Вот ты почему не отругал меня, что я зову тебя «Дольф» и на «ты», а не «государь и отец мой» и на «вы»?
– Видишь ли, Людвиг, – говорю. – Я не слишком хорошо умею воспитывать детей. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, за что тебя надо ругать, а за что нет. Поэтому, если тебе покажется, что я должен начать ругаться, напоминай мне, пожалуйста.
Он расхохотался впервые за всё это время:
– Вот ещё! Да не стану ни за что!
В тот момент в этом смехе впервые мелькнуло что-то, смутно напоминающее любовь. А я сгорал от стыда за намерение избавиться от него, не видя его раньше, и от ужаса, что мог бы приказать убить его и даже не раскаяться в этом.
Я полюбил это дитя всеми оставшимися силами полусгоревшей души. За него самого и за Розамунду. В этом теле осталась в мире подлунном самая лучшая часть Розамунды. И когда мы остановились на ночлег в каком-то деревенском трактире, совсем так же, как всегда, когда Людвиг заснул раньше, чем его голова коснулась подушки, а я укрыл его своим плащом поверх одеяла…
Тогда я понял, что моя молодость кончилась. И эта мысль уже не могла ранить меня больнее, чем все прочие.
Кажется, на следующее утро Людвиг спросил, почему я не записываю своих мыслей в дневник.
– Ведь обидно же, – говорит, – когда никто не знает о тебе толком. Всё кругом – сплошной обман, а правду и взять негде.
– Нет уж, – говорю. – Для подобной блажи я слишком занят. Может быть, продиктую воспоминания для потомков, когда состарюсь.
Хихикает:
– Когда ад замерзнет…
– А если и так? – говорю. – Великие короли не оставляют мемуаров. Это дело старых полководцев, продувших войну, и опальных вельмож.
Но из-за Людвига я это всё записываю. Он просил правды – я пишу правду. Я пишу уже целую неделю – с тех пор как Оскар сказал мне… и, боюсь, я уже не успею подробно описать события, которые происходили потом.
Не рассчитал чуть-чуть. Но в общих чертах.
Я правил двадцать шесть лет.
С тех пор как я убил Роджера, в Междугорье больше ни разу не было ни бунта, ни гражданской войны. Я об этом позаботился.
