Отомстив Доброму Робину и закончив эту дурацкую войну, я так успокоился, что сам себе удивился. Даже когда хоронили Нарцисса, я только мёрз и очень хотел скорее вернуться в столицу. Я вдруг начал отчаянно тосковать по дому.
Бунт догорел без следа. На всякий непредвиденный случай я оставил на севере свои живые войска, а в столицу привёл лишь мертвецов – свою гвардию и остатки банды Робина, тех, у кого были целы руки-ноги и сравнительно не изуродовано лицо. Кажется, сам Робин тоже попал в число трупов почище, но точно не помню… Вампиры мне очень помогли и уцелели. Я оставил этот способ их путешествий, как туз в своём рукаве, на будущее.
Пока возвращались, я рвался в свой дворец всей душой… а когда наконец его увидел, вдруг навалился какой-то цепенящий ужас, от которого даже дышать было трудно. Я понял его причину, когда вошёл в собственные покои.
Моя душа, безотносительно к разуму, оказывается, ожидала, что я найду дома живого Нарцисса. Я закопал в жёлтую глину северного городишки пустую обезображенную оболочку, которую моё бедное сердце умудрилось никак не связать с той милой живой душой, которая грела меня столько холодных дней.
Я понятия не имел, насколько в действительности привязался к Нарциссу. Живой, он мне мешал, иногда раздражал, иногда мне хотелось от него больше, чем он был способен дать. Сейчас я понял, что любил в нём абсолютно всё. И глупость, и наивность, и невероятную способность вставить слово не к месту, и целомудрие, граничащее с занудством…
Я в нестерпимой тоске шлялся по его опустевшим покоям. Его тряпки, его зеркала, его побрякушки – это всё меня резало, как ножом. Я намотал на запястье жемчужное ожерелье, в котором его убивали, и носил с собой как чётки, не в силах с ним расстаться.
И благодарил Господа за то, что в один счастливый момент уговорил Нарцисса позировать лучшему художнику столицы: у меня остался его портрет. Художник действительно оказался талантом, этот мэтр Аугустино: переменчивые очи Нарцисса ему удались… и очень знакомое мне выражение, глуповатая, светлая, обаятельная улыбочка… Я таскал этот портрет из кабинета в спальню и обратно, смотрел на него, разговаривал с ним… вероятно, был весьма близок к настоящему сумасшествию.
По вечерам мне хотелось выть от тоски. Мне так нужен был Нарцисс… как же я без него… Так пусто, холодно и больно…
Моё одиночество грызло меня изнутри. Я ничем не мог его заглушить. Пытался пить, но вкус и запах вина напоминали мне двор принца Марка, полутёмные покои, пахнущие благовонными свечами, лошадьми и падалью, голос Нарцисса: «Вы простыли и устали, да, государь?» Я грыз пальцы в кровь – и жемчуга Нарцисса жгли моё запястье.
У меня была пропасть работы, но всё валилось из рук. Я не мог видеть слащавых физиономий своего двора.
«Вы прекрасны, государь! Прекрасны!» А то я не знаю, что они думают! Уж говорили бы прямо: «Вы ужасны, государь! Ужасны! Вы просто отвратительны!» – куда бы забавнее вышло.
Кому я казался прекрасным, того больше нет.
Бернард побаивался со мной общаться, когда я не в духе, зато теперь чаще приходили вампиры. Оскар присаживался рядом, поближе к огню, и говорил:
– Мой дорогой государь, право, не стоит так унывать. Смертные, увы, лишь хворост в топке Вечности. Он был прелестен, но красота таких цветов эфемерна. «Только утро – их прелести предел», – сказал поэт. Если вам хотелось его сохранить…
– Этак засушить живой цветочек между страницами Трактата Теней, да? – говорил я. Меня раздражали такие разговоры. – А ипостась вампира – это, по-вашему, хороший способ сохранить человека? Ну какой он, к демону лысому, вампир?! И потом, он уподобился бы вам, стал бы вашим – не моим…
– А вы, мой прекраснейший государь? – говорил этот искуситель. – Вот вы стали бы Князем Сумерек, какого ещё не знал мир. Возможно, вам удалось бы исполнить древнейшую мечту Вечных: объединить под своей десницей все вампирские кланы. Вы, мой драгоценный государь, узнали бы свободу Инобытия, любовь, непостижимую для смертных – всё, чего вам не хватает…
Мне долго лили в уши этот ядовитый мёд. Пока я не рявкнул в конце концов:
– Слушай, дорогой Князь, погостная пыль! Не мучь ты меня, ради Господа! Не могу я бросить человеческий мир ради вашего, как этого не понять?! Оставь ты в покое моё несчастное бренное тело и жалкий человеческий разум! Не хочу больше об этом!
– А разве вы, милый государь, не оставили ваши дела среди живых? – говорит. С таким видом, будто безмерно удивлён. – Вы же теперь, скорбя о вашем юном друге, желаете уйти в скит, удалиться от мира, никого не видеть… Я просто предлагаю вам свежесть обновления…
– Не ваше дело, что я желаю, – говорю.
И тут я сообразил, что мне уже злобно, смешно – и вроде бы мысли потихоньку приходят в порядок. А Оскар, кладбищенский змей, улыбнулся и сказал:
– Король воскрес! Виват! Ну, как я и полагал, мой дорогой государь, у вас пока ещё достаточно сил. И не забывайте, что не все ваши друзья мертвы… необратимо…
Мне оставалось только грустно усмехнуться.
