С тяжёлыми мечами. В шлемах с плюмажами. А под открытым забралом – полированный череп. Разве не прелесть?
Для них пришлось набить чучела лошадей в лошадиной броне. Сперва таких гвардейцев у меня было четверо: всё-таки делать их было долго и кропотливо. На первое время хватило, но постепенно я хотел довести их число до двадцати. Этак к зиме. Жак получил дворянство и забыл о принципах; теперь он сам собирал кости и приводил их в порядок, готовя к моим чарам.
Я думаю, через некоторое время он бы набил и чучело из дворянина, если бы я приказал. Притерпелся. Удивительно, на что способен человек за деньги…
А лето между тем продолжалось. И во дворце пахло гарью пожаров: горели, горели. Леса горели, болота горели, деревни горели…
Неумершие страдали от жары не меньше живых: холод – их родная стихия, а жара, похоже, совмещается в их разуме с адским пеклом. Оскар, всегда раньше накрахмаленный и застёгнутый на все пуговицы пижон, приходил ко мне в батистовой рубахе и без камзола. Садился на подоконник, как плебей, надеясь на струйку свежего воздуха, но воздух стоял неподвижно, как затхлая вода. Младшие рассаживались по каменным плитам, хранившим некую память о прохладе, – готовые просто растянуться на полу.
– Боже милосердный, – говорила Агнесса с измученной томностью, – когда же кончится это бедствие…
– Новости печальны, мой дорогой государь, – сообщал Оскар. – Мелкие реки пересыхают, большие уж не так полноводны, как раньше, трава пожелтела в полях, а нивы черны. Мужицкая скотина ревёт по ночам в своих стойлах.
– Мы отпускаем уставших, – добавлял Клод. – Но опасаемся, ваше величество, что придётся облегчать вашим подданным мучения голодной смерти.
Я и без них знал.
Вся моя продуманная система запасов хлеба на случай голода шла прахом. Мои вассалы – подонки, грязные подонки, я всегда знал об этом и лишь в очередной раз убедился. У них было зерно, не могло не быть, у них были личные запасы, но они божились моим сборщикам, что их закрома разорил Добрый Робин и теперь они сами сидят без хлеба. Они всё-таки надеялись нажиться – и им было начхать, что мужики будут дохнуть от голода.
У таких принцип «Живем – не тужим, сытенькими помрём». Им неурожай не страшен.
Я знал, что подобные задачки решаются рейдом: тут бесполезно кому-то это перепоручать. Только сильно жалел, что могу взять с собой лишь четверых скелетов-гвардейцев – целый отряд выглядел бы внушительнее. Но чем богаты, тем и рады. Я бы и волков прихватил для представительства, – этакий странствующий зверинец, – но они стёрли бы лапы до опилок, следуя за всадниками. У живых зверей ведь подушечки на ногах тоже живые, кожа всё нарастает и нарастает новая, а чучела – увы. Волчьи лапы – не лошадиные копыта. Я оставил волков для дворцового паркета.
Меня снова сопровождали живые жандармы. Я подозреваю, что эти вояки после наших общих рейдов не любовью ко мне, конечно, проникались, но испытывали что-то вроде уважения. Они же видели, что я не Тот Самый в огненной броне. Знали, что у меня кровь течёт, если ранят, что я так же, как они, ем и пью, что плохо мне бывает и весело… и что я не трус. Так что с бойцами я неплохо общался.
Не дружески, конечно. Не допускал фамильярности. Но и не враждебно.
И я опять сбивал копыта своему игрушечному коню…
Этот рейд мне дался тяжелее всех предыдущих.
Не верьте болтовне дураков, что я наслаждался зрелищем чужих страданий. Нет. Нельзя, правда, сказать, что моя душа болела за каждого пропащего мужлана так же, как за Нарцисса, – но это и несравнимые вещи. Просто, видя эти печи в грудах обгорелых брёвен, этих коров, у которых рёбра шкуру рвут, эти поля с тощей пожелтевшей зеленью, – я же понимал, куда это ведёт. Я видел: будет страшно трудная для мужиков зима. И я их жалел, действительно жалел, поэтому и вытряхивал тайники у баронов, поэтому и вешал на деревьях вдоль дорог гадов, которые драли со своих мужиков лишку.
Я знаю, что этого мало. И видел потом бедолаг, ушедших из своих жилищ на поиски еды, скелеты, вроде моих гвардейцев, душа еле держится между костями, еле тлеет надежда выжить. Но что я мог сделать для всех?
Над нами Бог.
Я знаю, что стоило мне покинуть город или посёлок, как там всё начиналось снова. Я не верил, не верил, не верил никому. И по-прежнему не швырял нищим медяки, тем более что прекрасно понимал: эти медяки и ломтя хлеба не стоят по нынешним временам. И по-прежнему был для своих подданных сущим кошмаром. Но что с этим сделаешь…
Плата.
В тот год Те Самые поживились изрядно. Им мало оказалось забрать у меня Нарцисса; мужланы орали мне вслед, почти не скрываясь – наверное, от отчаянья осмелели: «Это ты прогневал небеса, король! Землю собой поганишь, некромант, Бог тебя покарает!»
Меня держал в седле только Дар, питаемый тоской и злостью. Мои жандармы падали в обморок от жары. Только скелетам всё было нипочём в их латах, раскалявшихся за день, как сковорода на плите. И поступь лошадей, набитых опилками, не тяжелела в зной, гнущий к земле, когда кони жандармерии ускоряли шаг, приближаясь к колодцу, и пили, пили, пили без конца…
