Сейчас я уже не считаю Робина отвратительной тварью. Он делал то, что считал правильным. У него тоже была своя справедливость. В этом смысле между нами даже можно усмотреть нечто общее: плевали мы с Робином на чужое мнение, и не щадили врагов, и шли напролом. Одна разница: я хоть иногда думал, что делаю.
Бунт Доброго Робина, как потом выяснилось, стоил многим в Междугорье не меньше, чем мне. Некоторым, вероятно, даже больше.
Ведь после ледяной весны наступило небывало жаркое лето. Закон подлости гласит: беда никогда не приходит одна. Извольте видеть подтверждение. Помню, мир превратился в адскую печь; в столице камни раскалились так, что на них можно было жарить оладьи – нашлась бы мука… Листья на деревьях пожухли к концу июня, земля была как сухая зола, а солнце стало белым шаром из раскалённого металла. Во дворце было чуть прохладнее, но я всё равно уложил свою гвардию. Я боялся чумы от непогребённых трупов. К тому же дыхание и без того превратилось в проблему.
При мне теперь состоял жандармский отряд из сравнительно проверенных бойцов. Я спал в оружейном зале, на тюфяке, брошенном на пол. Виверну, которой эта опочивальня принадлежала, не запугаешь и не подкупишь, так что желающих убить меня во сне не нашлось. Правда, несмотря на весь мой хвалёный аскетизм, такая мера предосторожности не устраивала меня в качестве постоянной: во-первых, жилище Лапочки благоухало отнюдь не жасминовой эссенцией, а во-вторых, она завела очаровательную моду спать рядом со мной, положив мне на живот голову весом с небольшой сундук.
Редкостно ласковая зверюшка. Но назрела необходимость что-то делать с охраной. И я обратился к моему чучельнику.
Он столько раз чинил моего коня, что новый вызов во дворец не произвёл на него особого впечатления. Только и сказал, когда явился:
– Что, государь, опять у лошадки копыта стёрлись?
– Жак, – говорю, – волков в столичных пригородах давно стреляли?
– Зимой, – отвечает. – Чай, собачек желаете завести, ваше величество? Навроде лошадки?
Душевнейший мужик и мысли ловил на лету. Славный слуга. Вот все бы такими были.
– Да, – говорю, – Жак. Сделай мне собачек. Лошадке под стать. За каждую заплачу по тридцать червонцев, а нужно мне штук пять. Волчьи шкуры ведь у тебя есть? Ну вот, только не забывай про кости.
– Помню, – говорит. – Как не помнить? Всё будет в наилучшем виде.
– А вот теперь, – говорю, – старина, слушай очень внимательно. Ничего не бойся, ничему не удивляйся. Я желаю…
Я ещё ничего не сказал – он побледнел и передёрнулся. И в паузу вставил:
– Я, прости господи, покойных дворян-то прежде… в смысле, я всё больше – по зверю, по птице…
Рассмешил меня. Умён! На ходу подмётки рвёт.
– Ну что ты, – говорю, – Жак. Чучела из гвардии набивать – это даже для меня чересчур. Мы с тобой сделаем иначе. Только это дело тайное, государева служба, о нём молчи. За работу получишь дворянство. Если, конечно, согласишься и не струсишь.
При этих словах он чуть на пол не сел – и грохнулся на колени.
– Да я вам, ваше величество, всей душой!
Ну да. За такой куш можно из кого угодно чучело набить. На чучельника я вполне полагался: за деньги, которые я ему платил, он был вполне предан. Жизнь бы я ему не доверил, а дела – почему бы и нет…
Волков он мне сделал сам. Хорошо, качественно. Этакие исчадья ада с клычищами в палец. Они меня очень удобно сопровождали, когда приходилось принимать неприятных гостей, но против мечей, конечно, оказались слабоваты. Молесборники, мешки с опилками. Тех, что защитили бы против мечей, мы сделали вместе.
Я в сопровождении Агнессы сходил на кладбище Чистых Душ, ко рву, куда швыряли всякого рода отщепенцев без роду и племени, безымянных нищих и казнённых преступников… на своё памятное местечко. Душу, конечно, мне разбередило, я даже помолился за них обоих: за Нэда, чьё тело лежало где-то здесь, и за моего бедного Нарцисса. Тоскливо было, да… но чувства чувствами, а дело делом.
Я поднял несколько хороших скелетов, мужских, без изъянов, покрупнее, увёл их во дворец, а там уложил снова. И мы с Жаком немножко их усовершенствовали.
Ободрали с костей остатки плоти. Обмотали кости конечностей соломой и тряпками, поплотнее. Заменили суставы деревянными шарнирами. В грудные клетки всунули мешки с песком. А потом одели этих кадавров в доспехи. И я снова их поднял.
Старинные тяжёлые доспехи сейчас уже никто не носил. Но мои предки их и не выбрасывали: чтили память о героическом прошлом. Так что этот металлический хлам валялся во множестве в оружейной палате и прилегающих галереях, самых разных размеров, форм и эпох, на любой вкус. И мы сделали из доспехов и костей рыцарей.
Всякому ведь понятно, что скелеты лёгкие, сравнительно непрочные. Ударь, даже не мечом, а палкой – он уже и рассыпался. А моя железная гвардия – совсем другое дело. Они не люди, тяжести доспехов не чувствуют, железо их не стесняет. Движутся со скоростью бойца в камзоле и штанах. Сплошная броня: руби его мечом, коли копьём, даже камень из катапульты не причинит такому особого ущерба.
