Тогда я решил, что отвяжусь от неё в городе, куда направлялся. И пусть там пристроится, скажем, батрачкой, кухаркой, проституткой – или что она там умеет. В городе ей будет легче прокормиться.
Мужичка могла, конечно, держаться в седле – такие растут как сорняки и могут всё. Так что я купил ей лошадь и приказал присоединиться к моей свите. Девка, конечно, организовала бы мне ещё одно пятно на репутации – если, предположим, на моей репутации вдруг нашлось бы свободное, незапятнанное место… но я рассудил, что парень наружности Нарцисса в моей свите выглядел бы, пожалуй, ещё более скандально.
Я думал, она боится моих скелетов, а уж меня вообще боится до судорог. И потому старался не особенно её дёргать. Кормил поодаль, на ночлег размещал отдельно. Правда, с некоторых пор мне начало казаться, что жандармов она боится больше, чем меня… незамужняя девица, всё такое…
Я тогда ещё подумал, что, похоже, проститутка из неё не выйдет.
А на третью ночь Марианна пришла ко мне. Принесла ведро воды и полотенце. Не угодно ли?
– Государь-батюшка, – говорит, – я замечаю, вы притомились, и волосы вот запылились у вас… а слуг-то у вас нет, подмочь некому…
А мимо скелетов уже идёт, как между колонн. Я подумал, что хороши у неё нервы, убийце впору. Но Дар тлел в душе, как всегда, не разгораясь: Марианна была ему безразлична, потому что мне безопасна.
Холодная вода душной ночью – это действительно прекрасно. И когда Марианна облила меня водой, я почувствовал к ней настоящую благодарность. Мне ещё не случалось общаться с женщиной, которая так угадывала бы желания на подлёте.
А Марианна вдруг сказала:
– Уж до чего ж мне вас жалко, государь – и изъяснить нельзя.
Этой фразой просто с ног меня сбила. Я сел. А она подала мне рубаху и продолжает:
– Труды-то вы какие на себя принимаете, государь-батюшка! Ишь, худой да бледный, а генералам-то вашим и дела нет. Цельный день всё по дорогам, да с делами – ни одной вокруг вас такой души нет, чтоб заботиться стала. Бессовестные они, бессовестные и есть, вельможи-то ваши.
Вся эта тирада рассмешила меня и тронула.
– Что, – говорю, – Марианна, заботиться обо мне будешь?
– А нешто нет? – говорит. И приглаживает мои волосы. – Вы ж, государь, меня от злой смерти спасли. Неужто ж я вам чем-нибудь не пригожусь?
На какую-то секундочку, в тоске и затмении, я решил, что чем-то она напоминает Нарцисса. Она ведь пожалела меня на свой лад, она решила заботиться обо мне – как бы ни было, это мило, это трогательно и забавно.
Я обнял её и притянул к себе.
– Пригодись, – говорю, – пожалуйста. Я порадуюсь.
А она даже бровью не повела. Дала мне ткнуться лицом себе в грудь… пахло от неё сеном и мёдом…
Она, правда, потом говорила, что «негоже с чужим мужем ласкаться невенчанной» – но это только слова, слова…
Слова… Думай она так – не пришла бы.
В начале августа полили бесполезные дожди. Зола превратилась в грязь. Зной сменил промозглый холод, тёмный пасмур… так и уверуешь в Божью кару…
Я вернулся в столицу. Я знал, что зимой придётся всё перетряхнуть ещё разок – но месить грязь на проезжих дорогах сейчас у меня больше не было сил.
И потом – я мог уверенно предсказать, что в столице меня ждут новости. И, скорее всего, это новости не из приятных.
Вся моя свита предвкушала возвращение домой с радостью – кроме скелетов, само собой. Марианна пришла в сплошную ажитацию: ах, как там, в столице! – так, что утомила меня болтовнёй, и я нанял для неё повозку.
Вообще, оказалось, что я не так уж и люблю, когда много говорят. Это открытие меня удивило – но факт: я слушал первую неделю, потом как будто начал уставать. Мой милый Нарцисс больше молчал, а Марианна начинала говорить, как только оказывалась рядом.
И даже не в том беда, что она оказалась гораздо глупее Нарцисса. Меня бесило то, как быстро Марианна освоилась. Месяц назад она казалась довольно стыдливой деревенской девкой. Сейчас она определённо чувствовала себя королевской любовницей и очень этим гордилась.
На жандармов она теперь покрикивала. Скелеты игнорировала. О моих вассалах, с которыми мне приходилось встречаться по делу, отзывалась так: «Чего-то этот толстый глядит нелюбезно, ай нет, государь?» И я как-то не очень понимал, как её приструнить и надо ли это делать.
Марианне хотелось носить бархатные робы и драгоценности. Об этом она мне тоже сказала: «Не к лицу понёва да рубаха государевой-то полюбовнице», – и я думал, что вообще-то её стоит переодеть поприличнее. Марианне хотелось господского угощения: когда мы приехали в столицу и я дал девке возможность жрать всё, что она пожелает, она за месяц растолстела вдвое. Ещё ей хотелось «быть дамой» – она заговаривала и об этом, и я обещал ей клочок земли и дворянство.
Об этом обещании она мне постоянно напоминала.
