Я очнулся от лязга доспехов. Голова оказалась такой тяжёлой – еле сил хватило её поднять. Лязгал скелет-гвардеец. Он меня разбудил, ибо около ставки находились посторонние. Не враги, а посторонние – в инструкции для мертвецов это формулировалось как «не нападающие». И, судя по поведению гвардейца, желающие меня видеть.
Я встал и плеснул в лицо воды из кувшина. Мне ничего не хотелось, мне не хотелось двигаться, я мечтал, что меня на эти три дня оставят в покое – скромные мечты… Там мог оказаться кто угодно. И – для чего угодно. Я пошёл.
Я не сообразил, проспал я несколько часов или целые сутки, потому что засыпал днём и проснулся днём. Разве что, судя по тому, как слипались глаза, это был тот самый день. И в пасмурном сером свете этого дня я увидел ангела.
Бледного ангела в костюме пажа Ричарда Золотого Сокола. Хрупкую фигуру в вишнёвом бархате, существо неописуемой и необъяснимой прелести. Я видел ангела впервые в жизни, он был именно так холодно и строго прекрасен, как и полагается ангелам… Я решил, что сплю, и влюбился до боли в груди, не успев проснуться окончательно и сообразить, что смертным и грешникам даже думать о подобных вещах недопустимо.
А между тем ангел, непонятно зачем мне явившийся, молча взирал на меня очами цвета вечерних небес, и тёмная прядь выбилась на его белый лоб из-под дурацкого берета с соколиным пером. И эти синие очи и тёмная прядь что-то мне напомнили, но я не успел понять, что именно, потому что ангел заговорил:
– Я вижу, что помешала вам спать, – сказал он огорчённо. – Вы очень устали. Мне жаль.
Вот тут-то я и проснулся по-настоящему.
– Смерть и бездна, – говорю. – Что вы здесь делаете, государыня Магдала?
Вся моя блажь моментально слетела. Бесследно. Дар мигом превратился в клинок, нацеленный ей в грудь. Хладнокровный ангел, у которого хватило храбрости приехать сюда в одиночку, верхом, – я уже увидел живую лошадь, привязанную к чахлой берёзе, – в мужском костюме, пройти мимо вставших мертвецов к явному и смертельному врагу… полагаю, у такого ангела может быть яд в перстне, стилет в рукаве и любая мыслимая западня на уме.
Магдала выглядела как человек, который ни перед чем не остановится.
– Так что вам нужно? – говорю. Не то чтобы по-настоящему грубо, но с особами королевской крови, тем более – с дамами королевской крови, так не разговаривают.
– Я хотела поговорить с вами, Дольф, – ответила Магдала. Точно в тон. – У меня не было возможности говорить во дворце, поэтому я здесь.
– Говорите, – разрешаю. А что ещё ей скажешь? – Любопытно.
На её ледяном лице мелькнула некая тень. Непонятная. То ли насмешка, то ли мгновенная злость – но тут же исчезла. У Магдалы было самообладание девы-вампира.
– Значит, будете слушать, а вдобавок – вам любопытно, что скажет женщина?
И сказано это было с расстановкой и с каким-то отравленным жалом за словами. С горечью. И я совсем перестал понимать.
– Мне кажется, – говорю, – вы здесь не для того, чтобы на коленях вымаливать какие-то выгоды для Ричарда. Вы выглядите слишком разумно для такой дурости.
Хамлю. И вдруг Магдала улыбнулась. И улыбка получилась уже не вампирская и не ангельская, правда, и не женская, – просто человеческая. Без тени кокетства. Без тени смущения. Открытая улыбка честного бойца.
– Это верно, – сказала она. – Я не такая дура. Напротив, я попыталась бы убедить мужа выполнить ваши условия… если бы допускала мысль, что он может прислушаться к моему совету.
– По-моему, вы годитесь в советники, – говорю. Честно. – Я бы прислушался.
Магдала снова улыбнулась. Открыто и горько. И странно: эта улыбка уже не вписывалась совсем ни в какие рамки.
– Вы уважаете женщин, Дольф? – говорит. – Вашей жене очень повезло.
Остатки понимания окончательно улетучились.
– Магдала, – говорю, – моя жена так не считает, мой двор с ней согласен. Ваш двор, я думаю, просто не в курсе дела. Зачем вы это сказали?
– Вы уважаете женщин? – повторяет.
– Я, – говорю, – уважаю тех, кто этого заслуживает. Я вас не понимаю, но вы не унижаетесь. И то, что вы делаете – безрассудно, но отважно. Вас – уважаю. Вы это хотели знать?
На её лицо снова нашла эта тень. Теперь медленно, и я хорошо её рассмотрел. Это оказалось презрение, невероятное презрение – но, хвала Всевышнему, обращённое не ко мне, а куда-то вдаль. И когда Магдала заговорила, её голос тоже был полон презрения:
– Я хотела вам сообщить, Дольф… Всё они примут. Они ещё побегают и помашут кулаками, но примут. Я говорю о Совете. И Ричард примет – куда он денется? Вы, вероятно, заметили, в каком он состоянии, Дольф? Он только в истерике не бился после вашего ухода. Он никак не может понять простейшей вещи: появилось нечто, над чем он не властен.
Сила её презрения меня поразила. И поразила интонация, с которой Магдала произносила моё имя. Я догадался, что можно задать откровенный вопрос.
– Если вы так хорошо понимаете Ричарда, – сказал я, – объясните мне: почему он не выехал мне навстречу, когда я переходил границу? Почему дал мне дойти чуть ли не до самых дверей своего кабинета? Чего он ждал, Магдала? Что я передумаю?
