Тогда, в шатре, который пропах опилками, кровью, железом и мертвечиной, где было почти так же холодно, как снаружи, на пыльной попоне, в окружении сплошной смерти, я уже понял, что из всех женщин, которые у меня были, и из всех женщин, которые могли быть, только Магдала – воистину моя. Если я в принципе мог любить женщину и если на белом свете была женщина, созданная Богом для меня – то это была Магдала, Магдала. Я начал об этом догадываться ещё во дворце, когда она смотрела на меня ледяными глазами – теперь я утвердился в этой мысли.
Она стала куском меня, она впиталась в мою кровь. Это меня ужаснуло, потому что от этого веяло огнём Той Самой Стороны. И я безумно хотел выгнать Магдалу, выставить – потому что она встала этим на смертельный путь.
А я, наученный горчайшим опытом, был вполне готов больше никогда с ней не видеться – без памяти счастливый уже мыслью, что она существует. Мне до смертной боли хотелось, чтобы она жила.
Но я наткнулся на очень серьёзное препятствие. Она намеревалась остаться со мной до конца. Она была очень умна, Магдала – она знала, что это смертельный путь. И тем не менее решила идти.
Если она в принципе могла любить мужчину, то это, видите ли, был я. Я тоже растворился в её крови.
В те три дня мы с ней очень много разговаривали.
В этом было что-то райское. Друзья – это такая запредельная редкость, такая удивительная драгоценность… особенно живые друзья, хотя и по ту сторону их не в избытке. А Магдала стала не любовницей моей – она стала моим другом, который делил со мной и постель. Это совершенно другое. Это стоит стократно больше.
Я подумал, что имею право на некоторую роскошь, и мы перебрались на постоялый двор в городских предместьях, в четверти мили от моей бывшей стоянки. Просто мне жутко хотелось сидеть рядом с Магдалой в тепле, у огня – скромные радости.
Живых оттуда, разумеется, выдуло ветром. Мы расположились удобнее, чем в любом дворце мира. Мои гвардейцы даже согрели воды, чтобы можно было вымыться. Потом мы по праву захватчиков ограбили хозяйский погреб. Я начал забывать за эту войну, что такое тепло, тишина, относительная безопасность, относительная чистота и горячее вино. И я уже почти забыл, какое запредельное наслаждение – близость живого человека… а что такое близость искренне расположенной ко мне женщины – я вообще впервые понял.
А Магдала говорила:
– Тебя очень удобно любить, Дольф. Ты собираешь любовь по крошкам, как золотой песок: боишься дышать над каждой крупинкой, боишься её потерять так, как, наверное, больше ничего не боишься… ты так льстишь этим, неописуемо…
– Судя по тому, что пишут в романах, – говорю, – так бывает всегда.
– В романах пишут ложь – разве ты не знаешь?
– Знаю. Но все верят.
– Я – не все. Вот, например, эти жемчужные чётки… память? При твоей манере одеваться это может быть только…
Ну да, понимаю, они странно смотрелись рядом с моим дорожным костюмом. Сразу заметно: чужая безделушка. К тому же жемчуг стёрся и потускнел, но я не мог с ним расстаться.
– Да, – говорю. – Память. О милом, глупом, добром парне, которого убили мои враги. Я его любил. Всё, что обо мне говорят – правда.
А Магдала вдруг рассмеялась:
– Дольф, не так резко! О тебе, кроме прочего, говорят, что ты пожираешь младенцев, вырванных из материнского чрева! Ну и о прочих невинных забавах вроде страсти к мертвецам и привычки спать на женских трупах. Так-таки всё правда?
И меня рассмешила. Мы валялись на ковре, заваленном подушками, около очага, хохотали и целовались. Потом она стала серьёзной. Сказала:
– Я знаю, что может случиться всё что угодно. Но я счастлива впервые в жизни, благодарю Бога – и мне всё равно, чем это кончится.
– Я не могу тебя понять, Магдала, – сказал я тогда. – Ты королева, Перелесье – не последнее в нашем мире государство, Ричард – обожаемый подданными король и редкостный красавчик. Ты присягала ему, а потом с ним обвенчалась – и сбегаешь… ладно бы – с неким, как в романах пишут, добродетельным и прекрасным юношей древнего и славного рода. Или ещё годятся сладкоголосые менестрели. А то ведь – Господи прости… я же общее пугало!
Она снова рассмеялась. Она оттаяла за те часы, которые провела со мной – дико, но правда. Больше не казалась ледяным ангелом. Её лицо ожило, и глаза начали светиться.
– О да, Дольф, – сказала, смеясь. – Чудище кладбищенское. На добродетельного и прекрасного юношу ты никак не тянешь. И менестрель из тебя неважный, я тебе честно скажу. Ты же не умеешь угождать дамам, милый. Правильно ухаживать, куртуазно беседовать…
– Не умею, – сознаюсь виновато.
Она прыснула:
– Да слава Богу! Я сыта этими ухаживаниями по горло. Ты не врёшь, Дольф. Ты грубиян, но ты говоришь именно то, что хочешь сказать. Я давно насмотрелась на тех, кто слащаво врёт в глаза, думая о вещах куда более грубых. Я была Королевой Любви и Красоты, я была Девой Тысячи Сердец – и я слышала, что мои рыцари говорят друг другу, когда уверены, что меня нет поблизости…
Я здорово удивился. Говорю:
– Ты подслушивала?!
А сам думаю: «Ничего себе».
Она усмехнулась:
