Я смотрел на её лицо и видел, как презрение постепенно исчезло – но я не знал, какими словами назвать другое выражение, то, что появилось. Мартовский холод вокруг вдруг превратился в молочное тепло, я так это почувствовал.
– Он не мог поверить, что всё изменилось, Дольф, – сказала она. – Ты должен знать, что больше всего здесь боятся перемен. Несмотря на все донесения из провинций, он надеялся, что ты – его страшный сон и в конце концов он проснётся. Подозреваю, что его Совет думал примерно так же. А Ричард и сейчас не верит и надеется. Так что через три дня его убедят подписать твой договор – и он забудет навсегда о тебе, о мертвецах и о потерянных землях. Потому что тогда можно будет восстановить прежнюю жизнь, поганую прежнюю жизнь, – и её голос дрогнул. – Провались они к Тем Самым, эти! Ричард Золотой Сокол и его свита будут так же охотиться, так же воевать, так же пьянствовать и так же… Ох, ничего, ничего не изменится!
– Тебя это огорчает? – спрашиваю. И вдруг ловлю себя на этом «ты», будто мы с ней сообщники. А Магдала говорит, негромко, но так жарко, что меня бросает в пот:
– Дольф, прошу тебя, не дай им всё забыть! Вот о чём я хотела сказать. Гроза или ураган – это страшно, но это выход, когда всё вокруг тихо гниёт! Если ты веришь, что женщина хоть иногда может говорить что-то достойное – сделай так! Брось камень… в эту… трясину…
Она замолчала, а мне стало страшно. Холодно спине – будто я смотрю в пропасть. Чтобы Магдала этого не заметила, я усмехнулся.
– Магдала, – говорю. Использую всю Богом отпущенную игривость. – А если я приглашу тебя… вас… к себе на службу? Советником? Чтобы вы помогли мне разобраться в непростой жизни Перелесья, а? Что вы скажете?
И она сдёрнула перчатку и протянула мне руку:
– Возьми. Возьми меня советником. Прими мою присягу. Ты большой специалист по мертвецам, Дольф, а я – мертвец, сбежавший из гроба. Подними меня.
– Я не могу слушать людей, которые болтают такие вещи, – говорю. Но руку ей пожал. – И потом, я не могу смотреть на тебя. Ты слишком… слишком… всё, уходи теперь, уходи.
– Не смотри, если не можешь, – сказала Магдала. – Только не гони. Я же теперь у тебя на службе.
И преклонила колена, как присягающий рыцарь.
Потом мы сидели в моём шатре, на той самой попоне. И Магдала зашивала прореху на рукаве моего кафтана: у неё оказалась при себе игла с ниткой в вышитом мешочке, где женщины обычно держат мастику для губ, румяна и прочее барахло в этом роде.
– Занимаешься пустяками, – говорю. – Он старый и грязный. И я грязный… как бездомный пёс.
– Ты воевал, – отвечает. – Ты воевал не так, как воюет Ричард. Без толпы слуг и обоза с тонким бельём и золотой посудой. С тобой только мертвецы?
– Да, – говорю. – То есть нет, – поправляюсь, потому что уголком Дара чувствую холодный покой сна неумерших. – Ещё пара вампиров. Только днём, как сама понимаешь, они ходить не могут.
– Но живых нет? – спрашивает. И между бровей у неё появилась острая морщинка, трещинкой во льду.
– Да, – говорю. – Живых нет. У меня в стране нет лишних живых – на убой.
Магдала посмотрела так странно… будто у неё болело что-то или ей было тяжело. Потом откусила нитку. Как швея – только что носом мне в локоть не ткнулась. Уронила берет, принялась поправлять косы… и сказала, глядя куда-то вниз:
– А что тебя могут убить – ты ведь думал?
– Всех, – говорю, – могут убить. Я же смертен.
Протянула, задумчиво, медленно:
– Вот интересно, Дольф… ты сам понимаешь, что ты такое…
Я рассмеялся:
– А то! Конечно, понимаю! Я кошмарный ужас, позор своего рода, у меня нет сердца и дальше в том же духе!
А Магдала улыбнулась и провела пальцем по моей щеке: «О, Дольф…»
– Все! – говорю. – Больше никогда так не делай. Вообще – довольно, убирайся отсюда! Ты понимаешь, чем рискуешь? Давай, вали!
Смеялась, потрясающе смеялась – как маленькая девочка, весело и чисто: «О, страшный Дольф!» – а потом грустно сказала:
– Ну что ты меня гонишь? Не хочу уходить, не хочу.
Тогда я как рявкнул:
– Да не могу я больше на тебя смотреть! Ты это понимаешь?!
А она изогнулась от смеха, хохотала – и закрывала себе рот моей ладонью, и смотрела поверх неё светящимися глазами, и еле выговорила:
– В чём беда, Дольф? Не можешь – не смотри, – обняла меня за шею и поцеловала.
И дальше всё было просто-просто. Так просто, как никогда не бывает с женщинами. Я, право, достаточно видел, как бывает с женщинами, подростком, когда за всеми шпионил, и потом у меня всё-таки имелась некоторая возможность уточнить, как с ними бывает – нет, не так. На Магдале были тряпки пажа, и она вела себя как паж… Просто, смело и спокойно, весело, как никогда не ведут себя женщины.
Но под тряпками пажа было горячее тело прекрасной женщины. Нестерпимо прекрасной.
Магдала, Магдала…
Навсегда внутри меня: чуть-чуть выступающая хрупкая косточка на запястье, тонкие пальцы, узкая длинная ладонь. Длинная шея. Ямочки под ключицами. Маленькая грудь. Полукруглый шрам от давнишнего ушиба – немного выше острого локтя. Косы тёмно-орехового цвета, почти до бёдер.
