– Да они и не скрывались особо. Ричард любил охоты, турниры – такие забавы, в каких принимает участие толпа мужчин и очень мало женщин. Меня вынуждали его сопровождать. Я волей-неволей наслушалась их пьяных воплей в трапезной внизу, когда наверху бедная королева тщетно пытается задремать…
– А ты лихо скачешь верхом, – говорю. – Любишь охоту?
Снова усмехнулась, грустно:
– Терпеть не могу.
– Зачем же он брал тебя с собой?
Обняла меня, положила голову на моё плечо, сказала в самое ухо:
– А как ты думаешь, Дольф? В столице он принимал девок, таскать их с собой по лесам сложно.
Я не нашёлся что ответить. Мне стало горячо от разгорающегося Дара. Я прижал её к себе, а она продолжала:
– Прости, что я говорю тебе об этом. Ты спросил, почему я сбежала – я не могла не ответить. Я ненавижу Ричарда. Его первая жена умерла от родов, и он взял меня, потому что за мной давали Медные Горы и потому что ему понравился мой портрет. И с тех пор я была его служанкой, его девкой, его вещью… он даже к любимой кобыле относится серьёзнее, прекрасный король Ричард… Тебе ведь случалось целовать мужчин, Дольф?
– Да, – говорю. – Было дело. А что?
– Тебе случалось целовать небритых мужчин, воняющих перегорелым вином и потом, вломившихся к тебе в опочивальню, когда ты только что заснул, и хватающих тебя руками, вымазанными свиным жиром?
– Нет, – смеюсь. – Если бы кто-нибудь отколол такой номер, я бы не целовал его, а убил, полагаю. Не до такой степени мне нравятся мужчины.
А Магдала сказала грустно:
– И я бы убила, если бы могла. С наслаждением, правда. Он приходил, когда хотел, и делал, что хотел. Он же сильнее меня: мои слова, слёзы, что там ещё – всего лишь женская дурь, не так ли? У меня двое детей, Дольф – которых отобрали у меня. Мне не позволили их даже кормить, чтобы они не испортили мою грудь, вещь короля. Ричард делает из моих бедных мальчиков собственные копии, а я не могу этому помешать.
– Хорошо это понимаю, – говорю.
Я вправду очень хорошо её понимал: мне самому это было очень знакомо. А она была так же одинока, как я, прекрасная королева Магдала. Ей совсем ни на кого не приходилось рассчитывать.
У неё не было даже мертвецов.
– Правда, у меня были живые, – говорит. И я чувствую плечом, как горит её щека. – Лучшие в мире живые. Я жила в Прибережье, лучшей из стран. Мои братья учили меня ездить верхом, стрелять из лука и ходить в море на лодке под парусом. Отец позволял мне бывать на Советах. А потом меня отдали замуж, и Ричард запер меня в четырёх стенах, с толпой болтливых дур, шпионящих за мной и доносящих на меня. Для того чтобы приходить в мою спальню, когда под рукой нет свежей девки! Он мог бы так легко сделать меня королевой Перелесья… а я в душе осталась принцессой Прибережья. И ненавижу его страну вместе с ним, Дольф!
– Ты очень хорошо обошлась с Ричардом, – сказал я тогда. – Ты его просто предала. А ведь могла бы и отравить. И это было бы совершенно справедливо.
Магдала улыбнулась мечтательно:
– Да, это было бы прекрасно… но, видишь ли, у меня не оказалось яда.
Когда я слушал её, мне казалось, что мои мысли текут сквозь её разум. А когда я встречался с ней глазами, – со взглядом спокойного бойца, моего соратника или соучастника, – мой Дар превращался в стену огня.
Я нашёл её, нашёл её! У меня было такое чувство, что я уже давно знал её, моё тело, мой разум, мой Дар знали её – и вот, наконец! Мне хотелось всё время обнимать, держать её, чтобы она не исчезла… я боялся, что она исчезнет. Я был неистово счастлив, что она рядом.
Магдала вливала в меня Силу живого – как вампиры, только на свой лад.
Сказать по чести, я не знал, как всё будет ночью, когда проснутся мои неумершие. Но вышло великолепно: Магдала совершенно не боялась. И даже больше: вампиры её восхитили. Помню, она улыбалась им, когда я объяснял, что государыня будет меня сопровождать.
Но что самое удивительное – Магдала смотрела на Агнессу с доброжелательным любопытством. Я впервые видел, чтобы женщина спокойно реагировала на моего неумершего телохранителя: присутствие Агнессы бесило даже Марианну.
Женщины не терпят красоты других женщин. Она их раздражает – по крайней мере обычно. В лучшем случае они пытаются делать вид, что красавицы рядом не существует. Беда в том, что потусторонняя красота девы-вампира в любом случае не сравнится с обликом живой женщины, даже самой прекрасной: живые просто не способны достигнуть такого ледяного совершенства. И не понимают, – по крайней мере, Розамунда, Беатриса и Марианна не понимали, – что глупо сравнивать настоящую ромашку и цветок, выкованный из серебра.
А Магдала не делала вид, что ей всё равно. И ей не было всё равно – ей было интересно. Пока Клод рассказывал мне о положении в округе, Магдала вполголоса расспрашивала Агнессу о каких-то пустяках. Человека, впервые говорящего с существом из Сумерек, всегда интересуют пустяки: что вампир чувствует, когда летит, не хочется ли ему конфет или взбитых сливок, тоскует ли он по солнцу…
Я её понимал: сам в своё время спрашивал почти то же самое.
