Клод улыбнулся и показал на них глазами – хотел сказать, что тронут и что ему нравится Магдала. Такое редко случается с вампирами, обычно они долго привыкают к людям. А Магдала и Агнесса между тем болтали, как старые подруги.
Магдала потом сказала:
– Вампиры милые. Никогда бы не подумала. Милые – и очаровательно выглядят. Я думала, они свирепые чудовища, как поют в балладах… Или они только рядом с тобой такие?
– Видишь ли, – говорю, – дело в силе духа. Трус увидел бы свирепых чудовищ, будь уверена. А ты видишь их настоящее… ну как сказать? Красоту страха, как у волков или рысей.
Она слушала и кивала.
Самое чудесное свойство души Магдалы было – весёлое любопытство ко всему миру, помноженное на бесстрашие. Она ходила со мной по лагерю, спокойная, как всегда. Рассматривала мою личную охрану. Пожалела мои руки в рубцах: сказала, что не так уж просто всё время себя резать, коснулась губами покарябанного запястья. Спросила, что это у меня за конь такой, и хихикала, слушая истории про мои чучела.
Я в конце концов не выдержал.
– Ты не боишься мертвецов? – говорю. – Совсем?
Магдала пожала плечами.
– Я их немало видела, – отвечает. – Ричард обожает турниры. У меня на глазах несколько часов умирал его оруженосец, которого ранили в голову. Это было более тяжёлое зрелище, чем твои кадавры. Они же не чувствуют боли…
– Хочешь сказать, – говорю, – что Ричард не мог ему помочь и не приказал добить?
Магдала усмехнулась.
– Видишь ли, Дольф… добивать смертельно раненых жестоко. Вот наносить им раны – благородно. Тебе, вероятно, этого не понять – и слава Богу. Знаешь, я насмотрелась на людей, которые изо всех сил хотят быть хорошими… или, по крайней мере, казаться хорошими. Никогда не делай так. Те, кто может тебя рассмотреть, будут любить тебя таким, какой ты есть… а прочим ты всё равно не объяснишь.
– Золотые слова, – говорю. – Я и сам так думаю.
– Только не забудь об этом, – говорит. Тоном почти заклинающим. – Делай только то, что считаешь нужным – и так, как считаешь нужным. Потому что человек погибает, – телом или душой, неважно – когда начинает врать другим и себе, чтобы выглядеть хорошим.
– А можно, – говорю, – я побуду хорошим для тебя? На пробу?
Она расхохоталась:
– Ну уж нет, дорогой! Вот если бы я была героиней легенды… о, тогда бы я обожала Ричарда! Ты бы меня украл, и я бы спросила, где ты прячешь ключ к своему каменному сердцу. А у тебя случился бы приступ желания побыть хорошим – и ты рассказал бы мне об этом. Ты знаешь, все жестокие чудовища рассказывают, где хранят ключи от каменных сердец, своим любимым женщинам… а те выбалтывают про это благородным героям вроде Ричарда. По крайней мере, так в балладах поётся – но я, благодарение Создателю, не героиня этого вздора.
– То есть, – говорю, – ты бы не стала рассказывать?
Она потёрлась щекой о мою руку.
– Ричарду? Даже под пытками.
Мы оба не строили никаких иллюзий. Разве что время от времени появлялось желание поиграть.
– Здорово было бы, – говорил я тогда, – убить Розамунду и жениться на тебе.
– Дольф, – смеялась она, – ты бредишь. Я замужем.
– Ричарда тоже убить, – говорю.
– И у нас родится дитя с претензиями на обе короны…
– …и мы объединим Перелесье и Междугорье в одну непобедимую державу…
– …а дитя будет фантастической сволочью – с проклятой кровью батюшки и тонкой стервозностью матушки…
– …еще бы! Ведь матушка будет сама его нянчить. Так что он ещё учудит что-нибудь такое, от чего его корона воссияет над миром, а мир содрогнется…
– …да уж, учудит – вроде того, что сделал ты, Дольф, – и мы оба начинали хохотать.
Всё это звучало прекрасно, но было совершенно нереально. Каждого из нас привязали к своей стране, семье, гербу – как приковывают к столбу цепями. Бесконечные вереницы династических браков, рождений, смертей, приданого, договоров, фавора и опалы создавали между нами непреодолимую преграду.
Мы знали, что нам непременно помешают. Мы ещё не знали как, но о том, что помешают, знали точно. Мы совершали очередное чудовищное преступление, когда ласкали друг друга в комнатушке под самой крышей, на постоялом дворе, брошенном хозяевами: каждый из нас предавал собственный долг.
И поэтому каждая минута казалась ценной, как крупинка золотого песка: Магдала говорила правду. Эти три дня теперь хранятся в самом тайном и охраняемом месте моей души – рядом с ожерельем Нарцисса.
К полудню на третий день около превращённого в мой лагерь постоялого двора появились герольды Ричарда.
Помнится, день был нежно-серый, как перламутр, тёплый… дождь моросил. Снег начал сходить. Весь мир был серый, мягкий, ветер дул с юга… И послы Ричарда выглядели ужасно ярко на этом сером фоне в своих двухцветных ало-зелёных плащах с его гербами и в золотых шапочках. Остановились поодаль и трубили в рожки. Ну-ну.
Я вышел. Меня сопровождала Магдала в одежде пажа, и железные гвардейцы прикрывали нас обоих. Мы оба совершенно не видели нужды пытаться что-то скрыть.
Герольды заткнулись, как только нас увидели.
– Давайте бумаги, – говорю. – Вы ведь припёрлись с указом Ричарда?
