На самом деле от воплей шутов у меня разболелась голова в первые же четверть часа. Разрежьте меня на части – не понимаю, что смешного в идиоте верхом на свинье или Короле Дураков, считавшем, сколько раз испортит воздух его осел. Пьяные выходки, спровоцированные даровым вином, грубая и скучная суета. Над глупостью полагается смеяться по канону, но меня по-прежнему смешат умные остроты, а не глупые выходки пьяных бездельников.
Ну не привык я веселиться нормальными способами, ничего не поделаешь. Зато уже ближе к концу этого несносного дня разговорился с казначеем о новых пошлинах на вывоз сукна и войлока – и немного развлёкся. Но имел неосторожность выпустить из поля зрения Марианну.
А грабли опять как дадут по лбу.
Вечерком после этого дурацкого карнавала ко мне пришёл Бернард с докладом. И кроме прочего сообщил прелюбопытную вещь: моя бесценная метресса, видите ли, принимала в своей ложе некую плебейку. И даже – а это уже ни в какие ворота не лезет – что-то у мерзавки купила. Отдала перстень с аметистом, мой-то подарок, зараза. А что купила, Бернард не знает: покупочка была в уголок платка завязана. А общались дамочки шёпотом.
– И вы, – говорю, – не слыхали ни единого словечка?
– И то, ваше прекрасное величество. Разве вот только догадался, что тётку эту госпожа Марианна ждали, а звали её через Эмму.
– Чучельникову жену? – спрашиваю. – Очень интересно.
– Её самую и есть, ваше величество, – отвечает. – Сам слыхал, как тётка сказывала: от Эммы, мол, по её порученьицу.
Потрясающе.
У моей обожаемой коровы завелись с её фрейлиной секреты от государя-батюшки. И ведь обе знают, как я к этому отношусь. И что мне с ними делать?
– Змею, – говорю, – настоящую змею, разожравшуюся до свинского состояния, вот кого я на груди пригрел. Да, Бернард?
– Ох, – говорит, – ваше добрейшее величество… Даже и не знаю, что вам сказать…
– Пока, – отвечаю, – можете больше ничего не говорить, любезный друг. Вы уже сказали всё, что мне было необходимо услышать. Ведь замыслили?
А у него кончик носа просто в иголочку заострился.
– Так что ж, – говорит самым своим умильным голосом, – ведь замыслили и есть. Никак сама госпожа Марианна и замыслили, пакостницы.
– Спасибо, – говорю, – Бернард. Я удовлетворён.
Так и было, если только можно использовать это слово для характеристики человека, ожидающего удара в спину.
Но зашёл я к моей толстухе только на следующий день.
Тодд мне обрадовался, очень сосредоточенно подковылял поближе и уцепился за мой плащ, чтобы стоять надёжнее. Это дитя было живым опровержением мысли, когда-то внушённой мне матерью и Розамундой: что меня-де панически боятся младенцы. Конкретно это дитя не боялось. Даже, как мне кажется, вообще не понимало, – вероятно, из ребяческой глупости, – что во мне такого уж опасного. Стоило мне заглянуть в покои его матери, как ангелочек норовил заползти на мои колени, дёргал меня за волосы, весьма успешно обдирал кружева с воротника и с несколько меньшим успехом пытался оборвать заодно и пуговицы. И очень при этом веселился.
Забавно, да?
Во всяком случае, меня не бесило. Даже развлекало – и я заглядывал к Марианне чаще, чем прежде. Взглянуть на младенца. Но уж, конечно, я не задерживался с ней надолго.
А в тот день только Тодд и вёл себя спокойно, как обычно. А его мать выглядела весьма и весьма напряжённо, и у пресловутой Эммы тоже был несколько нервный вид.
Бабий заговор. Очень интересно.
Я не стал ни о чём Марианну спрашивать. Знал, что не та у неё выдержка, с какой всерьёз запираются. Просто завёл разговор о пустяках.
А она волновалась всё сильней и сильней, а в конце концов предложила мне выпить глинтвейна. Чудо, а не женщина. Принесла свой серебряный кубок, изящную безделушку в эмалевых медальончиках.
Нет, было время – я пил из её рук. Но давно это было. Здесь, во дворце, у меня оловянная посуда с древними заклятьями против яда. И я Бог знает сколько времени ничего не брал в рот в покоях Марианны. С чего бы вдруг глинтвейн?
С фальшивой улыбкой…
Я в ответ улыбнулся нежно.
– Девочка, – говорю. – Отпей.
У неё глаза забегали – но тут же взяла себя в руки. Напустила на себя обиженный вид. Оскорблённая добродетель, подите.
– Вы что, – говорит, – государь-батюшка, не доверяете мне, что ль? Я же, бывало, не только глинтвейн вам делывала! Как вы обо мне понимаете?!
– Так ты ведь, – говорю, – девочка, от меня что-то скрываешь.
Вжала кулаки в грудь и затрясла подбородками:
– Да я ж как на духу!
– Хорошо, – говорю. – Тогда выпей. Или тебя убедят это сделать в Башне Благочестия.
У бедной свиньи вид сделался беспомощный до смешного. И тут вмешалась чучельникова Эмма.
– Вы уж, – говорит, – государь, простите ради светлых небес, но тут же и вправду ничего особенного нету. Госпожа-то Марианна и вправду из этого кубка отпить никак не может, – и хихикает.
– Любопытно, – говорю. – Выкладывайте, что вы там затеяли.
Эмма снова хихикнула в фартук. А Марианна расплакалась навзрыд, а сквозь слёзы закричала что-то вроде:
