– Оскар, – говорю, – я так благодарен вам за ваших младших…
Он только улыбнулся.
– Наверное, они теперь ваши младшие, мой дорогой государь… если только любовь неупокоенных мертвецов может хоть отчасти скрасить вам время вашей печали. Видите, я всё знаю от Клода, ваше прекраснейшее величество.
– Жаль, – говорю, – что не в наших силах изменять прошлое, Князь…
Оскар вздохнул. Подозреваю, что его прошлое тоже не усыпано розами… но кровь неумерших холодна. Или у них больше времени на сложную науку – обуздывание собственных чувств. Не знаю.
Жизнь наладилась.
Все пошло своим чередом. Мир, будь он неладен: дрязги, интриги и воровство. Скулёж моих милых придворных. Тихая ненависть – вежливая столичная ненависть.
Встретили меня хорошо. От меня отвыкли за этот год. Забыли меня. Расслабились. А теперь я снова занялся наведением порядка и очень многих этим огорчил. Мои дни были заняты делами Междугорья, тяжёлыми, как и все такие дела. Мой опыт с заменой маршала хорошо себя зарекомендовал; я заменил премьера и казначея… со всеми вытекающими последствиями. Канцлер пока тянул: он воровал всё-таки поменьше других, а может быть, больше боялся меня.
А между тем октябрь свалился в непроглядную темень, дожди со снегом и долгие-долгие вечера. Ну не мог я их коротать с Марианной, право! Иногда я приходил в её покои взглянуть на малыша… но малыш был пока слишком бестолковым созданием, несмотря на всю миловидность. И, не пробыв там и четверти часа, я уходил к себе в кабинет. Зажигал у зеркала пару свечей для вампиров. Если они появлялись – я несколько оживал. Если нет – сидел в темноте, один… в собственных воспоминаниях.
Вот что было совершенно нестерпимо. Всматриваться в темноту и видеть их лица. Слышать их голоса. И отправиться спать в покои, пустые и холодные, как склеп. И полночи перебирать жемчужины в тщетных попытках заснуть: это ожерелье война связала с ними обоими.
Жизнь после смерти Магдалы казалась невыносимой. От холода и пустоты я наделал глупостей.
Написал письмо Розамунде, пригласил её в столицу на бал в Новогодье. Не ожидал, что она приедет, но – приехала, когда установились дороги.
Я очень давно её не видел. Отвык. Забыл. И, кажется, смутно на что-то надеялся.
А Розамунда по-прежнему выглядела как белая лилия. Как тропический цветок в пуху: тонкая и белая, в плаще с серебристой меховой опушкой. На мой взгляд, она похорошела за эти годы. Обрела какую-то законченность облика.
Если раньше её лицо легко принимало любое выражение, теперь определилось главное. Надменная рассудочная жестокость. Её лицо пресекало все попытки дружеского общения.
Её сопровождали несколько дам. В основном пожилые, но одна – молоденькая и миленькая, розовая, рыженькая, с детским складом губ. Помнится, жена герцога Роджера: он недавно женился и представил её ко двору. Но ребёнка Розамунда не взяла.
Остановилась во флигеле для почётных гостей – его приготовили как подобает. Принимала дам столичного света с таким непринуждённым шиком, что я диву дался. У неё, думаю, было немало времени в провинции для того, чтобы научиться играть в королеву. Она играла отменно, как после долгих репетиций. Женская часть придворных впадала в экстаз от упоминаний о Розамунде.
Меня она посетила. По-другому этот визит назвать сложно. Посетила – после большого приёма, когда уже основательно устроилась, в мой свободный час. Пришла в сопровождении рыженькой и пожилой толстухи, будто не пожелала остаться со мной с глазу на глаз.
– Рад, – говорю, – что вы всё-таки появились в столице, Розамунда. Это наводит на весёлые мысли.
Она взглянула холодно.
– Вот как, – говорит. – Так вы намерены сделать меня участницей своих увеселений, государь?
– Ну да, – отвечаю. – Почему бы и нет? Полагаю, что мы с вами уже взрослые, Розамунда. В таком возрасте люди способны перестать портить друг другу жизнь.
Я немного слукавил: надеялся ей польстить. Но промахнулся.
– Любопытно, – сказала она голосом, обращающим в нуль. Раньше у неё не выходило вот так лихо – одним словом. – А что изменилось с тех пор? Вы теперь хороши собой? Добродетельны? Благородны? Больше не имеете дел с преисподней? Вы стали достойны добрых чувств, не так ли?
Её дуэньи на неё смотрели, как на священную хоругвь: «О, как она отважна!» Мне вдруг сделалось тошно, как в старые-старые времена.
– Отошлите ваших женщин, – говорю. – Или я расскажу, что думаю о вас, при вашей свите.
– Любопытно, – говорит снова. – Любопытно, что вы можете мне сказать после всего, что случилось за эти годы. Есть какая-нибудь низость, которую вы не испытали на себе, государь? И чем вы можете меня попрекнуть?
– А вы безупречны? – спрашиваю. С кем, думаю, я решил поговорить! Затмение нашло.
