Она выпрямилась. Всё это выглядело как на картине: её поза, её костюм, её дуэньи – я понял, что это действительно репетировали много раз. Теперь уже было не тошно, а смешно. Поначалу она сумела даже задеть меня – за похороненные где-то очень глубоко в душе чувства подростка. Но чем дальше – тем мой разум делался чище. Она напрасно кинулась в атаку, не рассчитав позиций. Я начал наблюдать. Я уже догадывался, что она скажет.
– Прекрасный государь счёл необходимым украсить свой кабинет портретом своего фаворита, чья жизнь была фантастически постыдной, – начала Розамунда, а я поставил мысленную «птичку» над первым пунктом. Конечно, не замедлил и второй. – Мои покои заняты деревенской бабой, по случайной прихоти государя – матерью королевского сына. И этому ублюдку, рождённому мужичкой, государь дарует признание и покровительство.
– Да, – говорю. – Тогда как государыня коротает дни в изгнании, за вышиванием и сплетнями. Этому и вправду пора положить конец. Я так огорчён вашим положением, Розамунда. И так боюсь за Людвига. Ведь дамы болтают, что иметь одного ребёнка – всё равно что не иметь детей вовсе. А вдруг, сохрани Господь, оспа или холера?
У неё глаза расширились. Проняло девочку.
– Государь, – говорит, – вы же не собираетесь…
– Я же просил вас отослать дам, – говорю. – Но если уж вы желаете обсуждать семейные дела при них – будь по-вашему. Я считаю, что вам нечего делать в провинции. Жена должна жить в доме мужа, не так ли?
Презрительную мину как водой смыло.
– Государь, – говорит, уже умоляюще, – но Людвиг остался с вашей матушкой… ребёнку необходимо…
– За ним всегда можно послать, – говорю. Улыбаюсь. – И всё будет в лучших традициях: счастливое семейство. Правда, моя дорогая?
Розамунда взяла себя в руки только потому, что на нас смотрели её фрейлины. Она тоже купилась на воспоминания подростка. Давно со мной не видавшись, думала, что я так же беззащитен перед её шпильками, как и раньше. И что я её жалею, поэтому она может гадить мне на голову. Большая ошибка.
Я её больше не жалел. Я смотрел, как она разыгрывает роль оскорблённой королевы, – и перед взором моей памяти стояла Магдала – Магдала, убитая лучниками Ричарда, Магдала, лучшая из женщин. Которая отвечала за каждое слово, взвешивала каждую мысль… а Розамунда не знает, что такое король-тиран и муж-деспот. Только воображает, что знает.
Может быть, показать ей?
– Я непременно постараюсь нынче освободиться пораньше, любовь моя, – сказал я. С самой нежной улыбкой. – И навещу вас. Вы, вероятно, скучали без меня, государыня?
А она, совсем спав с лица, пробормотала в пол:
– Позвольте мне удалиться, пожалуйста…
Я изобразил самое лучезарное добродушие, какое только смог – она, вероятно, увидела ухмылку бешеного волка, судя по реакции.
– Идите-идите, – говорю. – Припудрите носик. До вечера, моя королева.
Она выскочила из моего кабинета бегом. Дамы за ней еле поспевали.
Наверное, мне не следовало обходиться с Розамундой настолько цинично. Но чувства были слишком сильны: моё детское желание видеть её счастливой, мои последующие попытки устроить её удобно и оградить от своего общества, мой последний нелепый порыв поговорить с ней по-человечески…
После уроков Магдалы. После её чистейшей дружбы.
Я заявился к Розамунде той же ночью.
Она так взглянула на меня, когда я вошёл в её опочивальню, будто не могла поверить в моё присутствие. А я скорчил плотоядную мину, ухмыльнулся погаже и сказал:
– Добрый вечер, душенька. Вы весьма милы.
Неинтересно рассказывать, что в ту ночь происходило. На мой взгляд, это приравнивалось к опале или казни. Я не наслаждаюсь, силой принуждая кого-либо к ласкам, но на этот раз насилие почти успокоило меня. Умиротворило. Три года моих мучений стоили этой ночи – этой мести, я хочу сказать.
По-моему, женщине можно отомстить только двумя способами: приблизив её к себе или удалив её от себя. В зависимости от сопутствующих обстоятельств.
Я говорил ей самые пошлые нежности, на какие у меня хватило фантазии. Вроде «вы – моя фиалочка, душенька». И убеждал с постной рожей, что жене грешно сопротивляться мужу. И всё такое.
Она вопила, уже не думая о холодной светскости и заученных приёмах, что я грязный мерзавец, что у меня нет чести и что я бессердечен. И когда я наслушался вдоволь этих искреннейших излияний, то сказал:
– Теперь, сударыня, вы, по крайней мере, можете говорить эти слова с полным сознанием своей правоты. Это любезность, правда?
Розамунда швырнула в меня подушкой и разрыдалась.
От бессильной ярости – не угодно ли? Слёзы проигравшего – по-моему, такие человеку не к чести.
А я освободился.
Она прожила в столице всю зиму. Я дал несколько балов, чтобы иметь скромное удовольствие потанцевать с супругой. Таскал её по приёмам. Узнал немало интересного о её новой личности – или о её обычной личности, которая всегда была скрыта от моих глаз.
