– Так ведь, государь, что ж мне, горемычной, было делать-то?! Жену-то свою вы из ейного замка выписали, гадюку узкую! У ней в спальне утешаться изволите, а как же моя-то жизнь разнесчастная?! Да уж коли б она вас так любила, как я, змеища! А то ж в ней только то и есть, что благородная!
– Стой, – говорю, – погоди, девочка. При чём тут Розамунда?
– Как это «при чём»?! – всхлипывает. – Вы ж с ней, со стервой, танцы по балам танцуете, разговоры разговариваете, а меня, чай, думаете в деревню с младенчиком спровадить?! А кто у нас, сиротинок убогих, есть-то, окромя вас?!
Бухнулась на колени, запуталась в робах, хватала меня за руки и порывалась их целовать. А дитя завопило из солидарности с маменькой, а может, из сочувствия. У меня голова пошла кругом.
– Хватит воплей, – говорю. – Я всё равно ничего не понимаю. С чего ты решила, милая, что я собираюсь тебя выгнать? Что за бред?
– Мне, – бормочет, – сказала Эмма.
– Так, – говорю.
Тут и Эмма повалилась на колени.
– Я, – говорит, уже не хихикает, а трясётся, – не хотела… я не знала… мне господин канцлер сказали… будто вы ему говорили… а я госпоже Марианне сказала по дружбе…
– А при чём тут, – говорю, – это пойло?
Эмма ответила, гораздо членораздельнее, чем Марианна:
– Это, государь, ничего, это любовный напиток. Уж я сама знахарку искала, самую ни на есть надёжную. Эта Брунгильда моей подруге тоже вот такой варила – и ничего. Всё у них с муженьком славно. Вот я с ней и сговорилась, что она на празднике передаст госпоже Марианне из рук в руки. Порошок, что в вино всыпать надобно. А пить самой нельзя – ни боже мой!
– Да, – прорезалась Марианна, прижимая младенчика к могучей груди. – Ни боже мой. А то баба и мужика разлюбит, и деточек, и будет любить только себя.
– Точно, – говорит Эмма. – Так Брунгильда и сказывала.
Я отставил кубок на поставец и сдёрнул со стола скатерть. А потом вытащил из Марианниной корзинки для рукоделий вязальную спицу и кончиком спицы выцарапал на лакированном дереве верную восьмиугольную звёздочку для проверки вина. И плеснул капельку глинтвейна в центр рисунка.
Шикарно сработало.
Вино полыхнуло ярче подожжённого масла. Чадным зелёным огнём. А завоняло так, будто в комнате спалили дохлую мышь.
В моём любимом трактате «Искусство распознания ядов посредством тайных символов и знаков» говорилось: чем снадобье надёжнее в смысле убойной силы, тем заметнее в синем пламени зеленоватый оттенок. Я же наблюдал чистый цвет весенней травки. Красотища.
Ужасно интересно стало, что это они набодяжили в так называемое приворотное зелье, что оно вспыхнуло круче самой изощрённой отравы. Я даже подумал, что хорошо бы разжиться у автора рецептом.
А эти две дурищи смотрели на выгоревшее пятно на столе дикими глазами. Смешно: две бабы разного цвета. Марианна багровая, а Эмма зеленовато-белая.
Эмма сообразила первая.
– То есть… это… это…
– Точно, – говорю. – Это – яд.
И тут Марианна дёрнулась и чуть не схватила с поставца этот несчастный кубок – очень ловко, я едва успел перехватить его первый. А бедная толстуха повалилась мне в ноги и завыла:
– Государь! Дайте мне выпить, дуре! Чтоб я, да собственной рукой! Да что ж это! Да как же!
Что самое удивительное – она же действительно хотела выхлебать эту отраву. Не изображала, нет: она просто не умела играть в светские истерики. Она была в самом настоящем горе… жалкая корова, глупая наседка…
Я рявкнул:
– Заткнись, Марианна! Из-за тебя ребёнок плачет.
Она замолчала, прижала Тодда к себе, сидела на полу, смотрела на меня снизу вверх… Отвратительна она мне была, да… но сквозь отвращение проступало нечто странное… вроде брезгливой жалости… или даже…
Эмма стояла на коленях, белая, с окаменевшей физиономией. Я мысленно обратился к гвардейцам, и двое скелетов вошли в покои Марианны, остановились рядом с её фрейлиной. Эмма упала в обморок. Я выплеснул на неё кувшин воды.
– Нечего валяться, – говорю. – Слишком много болтаешь. И слишком много на себя берёшь. Больше, чем надо. В Башню её, под стражу. Кормить, поить, отапливать помещение, никого к ней не впускать. До тех пор, пока я не буду знать всё.
Скелеты выволокли её вон в полубеспамятстве.
Марианна смотрела на меня, и глаза у неё были такие же большие и круглые, как позапрошлым летом. И толстая рожа вымокла от слёз, а шикарные ресницы слиплись. И не говорила она ничего больше, только пялилась с беспомощным, умоляющим, совершенно убитым видом.
А ребёнок вытащил из её причёски локон и теребил его пальчиками.
Я, вероятно, слишком долго молчал. Потому что Марианна не выдержала.
– Чай, удушить меня прикажете, – пробормотала глухо. – За отраву-то…
– Не болтай глупостей, девочка, – говорю. – Я найду тебе другую камеристку. Никогда больше не смей ничего делать тайком. Отдыхай и поиграй с ребёнком. Ты его напрасно перепугала.
Забрал кубок с ядом и пошёл к себе. А у покоев Марианны утроил караул.
Все эти разборки кончились только месяца через два.
