И я велел отловить ему в королевском парке двух белых единорогов живьём и посимпатичнее. И этих единорогов прислал в подарок, сопроводив письмом. В письме говорилось, что моему покойному батюшке вышеупомянутые звери, в своё время подаренные Вильгельмом, очень помогли в подобной ситуации. И что я желаю почтенному государю Вильгельму, великому королю и утонченнейшему политику, долгого и счастливого правления.
Он написал очень изящный ответ, из которого следовало, что глаз тому вон, кто старое помянет. Я согласился и потребовал для своих солдат платы в размере среднего вознаграждения наёмных убийц. Тогда он в элегантной форме изложил, что у меня нет ничего святого и я бессердечен – а на том заткнулся.
Внешняя политика не особенно меня волновала. В Перелесье у меня были отменные шпионы: время от времени я обращался через зеркало к Эрнсту. И прекрасно он мне всё рассказывал, лучше любого человека. Под нажимом, нехотя, но святую правду. Вампиры Перелесья не слишком любили меня, как и полагалось бы порядочным дворянам Перелесья, зато я платил Даром, а юный король Перелесья о них вообще не знал. Вот и вся недолга.
Что же касается других соседей, то я не сомневался: шпилька, вставленная Перелесью в нежное место, принята к сведению всеми: умный учится на чужих ошибках.
А поднимать мёртвую армию ради воинской славы Вильгельма я, конечно, даже не почесался. Ему надо – пусть сам и поднимает. Если сможет.
В общем, мои дела шли очень неплохо. Я был страшно занят, это славно, когда много работы – некогда думать о…
Понятно, о чём. Днём – приёмы, Совет, ночью – вампиры с духами, спал урывками, стоило добрести до опочивальни – падал в постель, сон обрушивался камнем, как в юности, когда по ночам шлялся на кладбище. Вспоминал только иногда – мысль как ожог, как укол в сердце… и сразу надо чем-то заняться, чтобы перестало болеть.
Но самое любопытное… Марианна.
Я к ней приходил… посидеть. Что-то меня с ней примирило… отчасти, но примирило. Может, то, как она хотела выпить тот яд… или её беспомощная рожа… не знаю. Может быть, даже то, что не осталось у меня никого, кроме Марианны с младенцем. Сложно сказать.
Никакое приворотное зелье бы тут не помогло. Спать я с ней не мог. Слушать её было очень тяжело. Но я всё равно к ней приходил. Я нашёл ей камеристку и фрейлин из проверенных-перепроверенных, цацки ей дарил, угощал сладким: она обожала сладкое, моя бедная свинья. Я даже обнимал её изредка.
Всё-таки она была тёплая.
А ещё от неё происходило дитя. Вот кто меня в то время по-настоящему развлекал.
Тодд уже умел говорить. Что он говорит, я не разбирал: на мой взгляд, всё это было кошачьим писком – но Марианна каким-то образом понимала этот писк и переводила его для меня. Ангелочек пытался называть меня «батюшка» – превесело.
Он ничего не боялся. Он, видите ли, любил забавляться тем, что подходил к стоящему на карауле скелету и колотил по доспехам кубком или ложкой – чтобы звенело. Как-то я пришёл в покои Марианны с волком – дивное дитя тут же забрало волка себе. Сначала ангелочек засовывал руки чучелу в пасть и дёргал за клыки, потом, после долгих серьёзных трудов, бросил выковыривать ему глаза и принялся карабкаться верхом. Я очень веселился, наблюдая. Видел бы кто из моего двора дитя некроманта, оседлавшее мёртвого волка и цепляющееся за его уши! Конечно, подарил я ему это чучело.
Марианна приходила в ужас от того, как я с младенчиком играю. Но меня не интересовало её мнение. Я слишком явственно видел, что ребёнку это тоже забавно. Тодд как-то, к примеру, притащил мне откуда-то сухого паука из тех, что живут в дворцовых подземельях: мохнатого, ростом с ладонь, с черепом на спине. Марианна завизжала, как прирезанная, когда увидела, но что тут такого, право: ребёнок нашёл странную штуковину, которая показалась ему занятной. Надо ведь не вопить, а разъяснить, что это за предмет. Так что мы с Тоддом замечательно поиграли с пауком: он у нас по столу плясал и церемонные поклоны отвешивал, и маршировал влево-вправо, с самыми чёткими поворотами. Тодду было очень весело, а Марианна попыталась напуститься на меня в том смысле, что не дело приохочивать младенца к смертной магии.
Тоже мне смертная магия. Дитя играет с сухой букашкой. Да все дети играют с сухими букашками. Или с сорванными цветками – что, и это запретить? Не вижу резона. Зато он не мучил живых зверушек. Я ему объяснил, что мёртвым всё равно, а живым больно. Кажется, он меня понял. И даже не думал тыкать пальцем в глаза виверне, когда с ней играл: я ему объяснил, что виверна живая. Малыш нравился Лапочке: она ему позволяла больше, чем кому бы то ни было, даже взлетала с ним на спине под потолок оружейного зала. Он ведь был совсем лёгонький, виверна, наверное, его веса вообще не чувствовала. Ангелочек обожал кататься, я его поощрял, а Марианне и это было не слава Богу. Дракон, видите ли, дитя сожрёт или сбросит, чтобы оно расшиблось.
