Главный герой был юн, бос, в штанах, похоже, позаимствованных у кого-то из тюремной прислуги, и атласном корсаже в пятнах и с остатками кружевной оборки. С волосами, длинными и грязными до последних пределов, но при известном воображении можно догадаться, что они когда-то были выкрашены в огненно-рыжий цвет, как у гулящей девицы. С обветренной физиономией, смазливой, несмотря на разбитую губу и фонарь под глазом, и шельмовской до невозможности.
Красивый. С теми девичьими чёрточками в лице юноши, которые… нет-нет, ни в коем случае не делали его похожим на Нарцисса. Но притягивали мой взгляд к его лицу. Как славно, что такие лица встречаются на свете не так уж часто.
А кроме того, никогда в жизни я не видел настолько явной печати порока на чьей-то физиономии. Я, не зная сути дела, подписался бы под каждым словом обвинения, исходя только из внешнего вида этого типа. И вдобавок меня поразило выражение напряжённого внимания: я смело поручился бы, что вместо подобающего раскаяния этот деятель придумывает, как бы ему выкрутиться. До сих пор. Рядом с палачом.
Он не брёл с опущенной головой, о нет. Он обшаривал глазами толпу и даже ухитрился встретиться взглядом со мной – а посмотрев, похоже, сообразил, кто я. И его озарило.
Он врезал под рёбра палачу, обалдевшему от неожиданности, увернулся от солдата тюремной охраны, оттолкнул жандарма из оцепления – и успел ухватиться за стремя моей игрушечной лошади в тот самый момент, когда его схватили конвоиры. Скорость, достойная восхищения.
Я не ощущал опасности: Дар тихонько тлел, как всегда. Поэтому я сделал знак страже пока его не оттаскивать. Интересно, что такой скажет. И он сказал.
Он прижался щекой к моему колену, взглянул снизу вверх кротким взором подстреленного оленёнка и взмолился:
– Государь, я понимаю, что не смею у вас пощады попросить, но пусть я умру не так, пожалуйста! Пусть лучше повесят, да хоть четвертуют – всё быстрее, только не так! Ведь всё равно же помирать – так пусть лучше сразу!
Я усмехнулся; паршивец умён, однако. Я утвердился в мысли, что в мошенничестве его обвиняли поделом: такая у него была в тот момент честная, страдальческая и несчастная мина. Уморительно.
– Значит, – говорю, – о жизни, а тем более о свободе, ты просить не смеешь?
Он соорудил непередаваемое выражение усталого мученика, кающегося во всех грехах человечества, и прошептал голосом, просто-таки охрипшим от слёз и скорби:
– Государь, я такая законченная дрянь…
А его рука с обломанными ногтями, исцарапанная, но довольно, как ни странно, интересной формы, оказалась на моей ноге гораздо выше колена – сама собой, её владелец об этом понятия не имел. Чисто случайно, от избытка раскаяния.
До этого момента я представить себе не мог, что у кого-то может хватить храбрости, наглости или дурости дотронуться до меня. Вот так. При всём честном народе.
Меня это поразило.
Я ударил его по руке хлыстом. Но смотреть, как от его тела останутся кости с клочьями плоти, мне расхотелось – по крайней мере, в настоящий момент и посреди людной площади. И я приказал солдатам:
– Этого назад, в тюрьму. Я подумаю.
Разумеется, мне надо было написать письмо бургомистру или судье, что я своей королевской волей заменяю преступнику по имени Питер, по прозвищу Птенчик, порку кнутом на смертную казнь через повешенье… или, демон с ним, порку кнутом на порку плетью и ссылку в каторжные работы: пусть живёт, гадёныш. И послать письмо с посыльным.
И уехать, забыв думать о каком-то грязном прощелыге.
Но я пытался сочинить это письмо на постоялом дворе и решительно не мог не думать об этом субъекте. Воришка, похоже, знал тот же секрет, что и Беатриса: мои мысли всё время к нему возвращались.
Я бесился от этого. Я ненавидел это состояние. Это было, в конце концов, оскорбительно – после чистейшей любви Магдалы, после такого стажа относительно праведной жизни. Мне казалось, что я могу удушить подонка своими руками, без помощи Дара… но, если уж говорить начистоту, я не был уверен, что мне захочется его душить сразу, как только я его увижу.
Воришка неплохо разбирался в людях. И лихо ориентировался в обстановке. Ведь надо же: стоя на эшафоте, сообразить, что перед ним – король, а значит, и шанс, вспомнить всё, что обо мне болтают, придумать сценарий для спектакля и пойти ва-банк…
Жить мерзавцу хочется.
Да с чего он взял, что я стану его слушать, думал я. Тварь такая. Да как у него поганый язык повернулся. И как он посмел до меня дотронуться. Что он себе вообразил.
А что это был за маскарад с корсажем и рыжими патлами?
Как-то я ухватился за эту мысль. Мне показалось интересно узнать, отчего это у осуждённого вид был такой идиотский. И вечером я съездил в местную тюрьму – обшарпанное, нецензурно грязное здание, ограждённое довольно условной стеной.
Да уж ясно: не государственных изменников охраняют. Какие тут могут быть особенные преступники – воришки да разбойники.
