Комендант этого богоугодного заведения удивился до немоты и перепугался едва ли не до обморока. Залепетал, что вообще-то в его владениях обычно всё в идеальном порядке, а если кто чего и болтает – то клеветники, а на мизерное жалованье сложно прокормить семью, а маменька вот болеет… Я с трудом его заткнул. Когда он понял, что я его за тусклые пуговицы у стражников не повешу и даже не уволю с должности, то на радостях выразил готовность всю ночь напролёт мне рассказывать истории о вверенных его присмотру уголовниках. Ах, меня только этот Питер интересует? Да ради бога!
Карманник. Женское тряпье носит так же легко, как и мужское, чем был весьма полезен шайке разбойников: и бедную девицу изображал, чтобы заманить честного господина в ловушку, и публичную девку – чтобы потом ограбить клиента в тёмном уголке. С лёгким мечом и метательными ножами управляется, как солдат – бесценный кадр для таких дел. Но попался на попытке шантажа: здорово организовали с дружками целую историю про пожилого барона, якобы увлекающегося всякими непотребствами. Только сеньор оказался из проворных, а дружки свою ряженую зазнобу бросили.
Дело вроде бы провалилось, но второй брак барона всё-таки расстроился. А этот подонок Питер, вместо того чтобы раскаяться и во всём признаться, упорно придерживается легенды о том, что бедняга-барон заплатил ему страшно сказать за что, а разбойников-де он и знать не знает.
По закону его полагалось бы повесить. Но барон настоял на кнуте – и можно понять человека. Хотел, чтобы подонок почувствовал перед смертью, что к чему. Строго говоря, с такой комплекцией, как у этого воришки, и тридцати ударов хватило бы за глаза, но барон с бургомистром решили за стаканчиком, что надо устроить примерную казнь, чтоб прочим неповадно было.
Вот и всё, собственно.
Я слушал и думал, что по сути всё правильно. Хотел уже сказать, что не спорю. Но вместо этого почему-то приказал привести Питера.
Привели. Я отметил, что время, прошедшее с момента нашей последней беседы, он, похоже, провёл не слишком-то весело. А по физиономии ему, вероятно, съездили только что, чтобы не вякнул перед его величеством. Поэтому меня несколько даже тронуло его присутствие духа: он нашёл в себе силы улыбнуться.
– Государь, – сказал, шмыгнул носом и вытер кровь о плечо, – неужели вы решили? Так скоро?
С чего ты взял, что я решил тебя помиловать, подумал я.
А он сказал:
– Я бы умер за вас. Или убил бы кого хотите. Я не вру. – И преклонил колена, почти правильно.
Конечно, врёшь, подумал я. Написал пару слов бургомистру и сказал коменданту:
– У вас найдётся, во что переодеть это чучело?
Ему развязали руки и напялили поверх корсажа куртку какого-то громадного стражника, которая доставала Питеру до колен. Его вывели во двор солдаты из тюремной охраны, а во дворе я приказал одному из скелетов взять его в седло.
К чести Питера – он даже не вздрогнул. Полагаю, к тому времени он своё уже отбоялся.
На постоялом дворе я велел хозяину отвести Питеру комнатушку рядом с кухней. Охрану к ней не приставил, уверенный, что гадёныш смоется к утру, если не раньше. Почти не спал ночью; кажется, хотел услышать, как он будет удирать. Но не услышал. Я ошибся.
Утром он оказался на месте: без корсета под курткой, с волосами, собранными в хвост, с рожей, относительно отмытой от крови, и со спокойной готовностью делать всё, что я прикажу. Этакая, не угодно ли, лихая уверенность в моей милости.
Я взял себя в руки и приказал дать ему пожрать. Он был ужасно голоден и безнадёжно пытался соблюсти приличия. Потом заглядывал мне в глаза и порывался что-то сказать, но я его заткнул. Я послал за одеждой для него и велел ему привести себя в порядок. Даже подождал часок, пока он вымоется как следует, наденет чистое, отмоет волосы и причешется. Не хватало мне в свите бродяги с блохами в лохмотьях, грязного, как смертный грех. А потом снова поручил его скелету.
Похоже, Питера не слишком смущал такой способ путешествия: хам выглядел невероятно покладисто. Вот когда мне впервые на миг пришло в голову, что он, возможно, и не врал, по крайней мере, верил в свои слова в тот момент, когда говорил. Но – как же меня это взбесило! Мало того, что я ещё не верил ему ни на дырявый грош. Меня страшно злило искушение, о котором этот подонок знал и от которого не пожелал меня избавить.
В дороге я с Питером не разговаривал. Много ему чести – слушать короля. Я по-прежнему презирал плебс безмерно, мужчин-плебеев едва ли не сильнее, чем женщин. Брезговал, как грязными скотами – тем более что этот был вором, последним отребьем, ничтожеством.
