– Я вам так благодарен, государь. Знаете, вы же первый, кто ко мне по-человечески отнёсся. Я же аристократов хорошо знаю – ничего, ей-богу, не ждал на самом деле… – опустил голову, попал взглядом на хлыст, моргнул и спросил, чуточку даже сконфуженно: – Хотите меня отлупить за эту… ну… за эту глупость там, вчера, да? Я понимаю, вышло ужасно нагло… так что я действительно…
Вздохнул – и начал расстёгивать куртку с виноватой такой и кроткой миной. С тенью улыбки.
Ушат воды на огонь. Мне в жизни не было так стыдно собственных намерений. Кровь прилила к щекам с такой силой, что, боюсь, вампиры в этой местности проснулись до заката. Я потерялся и не знал, что делать, поэтому молча наблюдал, как он стаскивает куртку, как развязывает шнурок на вороте рубахи, а на меня глядит странно, как-то почти сочувственно. Говоря:
– Мне правда жаль, государь. Но я же, знаете, даже в голову не брал, что вы действительно меня помилуете, да ещё и возиться со мной станете. Я думал, рассердитесь – велите прикончить побыстрее. Вы простите… меня просто кнутом уже били однажды, всего-то пятнадцать раз, а я подыхал несколько месяцев… я перепугался ужасно. Лучше верёвка, правда… смерти-то я не боюсь, боюсь сгнить заживо…
Стыд достиг совсем уж невыносимых величин. Я отшвырнул хлыст в угол. Питер просиял:
– Так вы меня прощаете? Правда? Не сердитесь больше?
Я подал ему руку, и он не то что поцеловал, а прижался к ней лицом, не выпуская, как младший вампир, который пьёт мой Дар. Прошептал:
– Я для вас – всё, ну – всё, только прикажите.
И у меня на душе как будто чуть-чуть потеплело впервые со дня смерти Магдалы.
Я так и не знаю, что во мне в те дни было от кого: чьё Божье, а чьё – Тех Самых. А может, Божьего и вовсе не было. И что бы я ни сделал, – убил бы Питера или приблизил бы его к себе – Та Самая Сторона всё равно взяла бы своё.
Но если бы я всё-таки дал волю убийце внутри себя… я бы много потерял. В светлом образе Магдалы мне был явлен ангел, в образе Питера я пообщался с бесом… но, как ни дико это звучит, он вскоре стал мне столько же другом, сколь Магдала – возлюбленной.
Я уже в ту ночь начал догадываться, что Питер объявился на моей дороге прямиком из ада и по пути в ад. Он был живым воплощением порока. До того, как я с ним повстречался, я думал, что такие существуют только в непристойных снах, которых стыдишься под утро. Такие должны вызывать праведный гнев, но меня просто глубочайше поразило, что Питер каким-то чудом сохранил способность говорить и чувствовать по-человечески.
Вероятно, от удивления зверюга внутри меня временно издохла. Я успокоился. Приказал принести Питеру какой-нибудь еды: знал, что он смертельно голоден. Даже что-то съел с ним за компанию. Дышать стало полегче.
В одежде он, сказать по чести, выглядел лучше, чем без неё. Снял рубашку – и я увидел, что на его теле не осталось живого места от шрамов. Свежие синяки и ссадины просто в счёт не шли рядом с рваными рубцами на спине, зажившими следами пороховых ожогов и несколькими метками от вырезанных стрел. Дивлюсь, что мне это не показалось безобразным.
Питер же не был смущён ни капли.
– Видал я аристократов, – сказал он, сидя на полу у моих ног, как Нарцисс. – Клянусь Божьим Оком, прекрасный государь, я видал их немало. И все они были подонки поголовно – такой я невезучий. Среди отребья тоже достаточно подонков, но они хоть слушали иногда… А вот из аристократов слушаете вы первый. Врут про вас, вот что. Каждый врёт на свой манер, но все врут.
– С чего ты взял? – спросил я. Жрал его взглядом. Не припомню, чтобы когда-то ещё так смотрел на мужчину. Было в нём что-то… сильно неправильное. Именно тем и привлекательное.
Он посмотрел снизу вверх, якобы кротко, но с этакой скрытой усмешечкой.
– Злой государь… – говорит. – Два раза меня убить хотели. Почему ж не убили? Исчадье, ага. Всё это дурь: что злой, что исчадье, что зверь. Всё это наговоры и кривое толкование. Потому что я видел и зверей, и исчадья. Бить меня почему не стали? Тоже хотели…
– Заткнись, – говорю. – Наглый бродяга. Шут ярмарочный.
– Ага, – говорит. И всё.
Во-первых, этот гад знал обо всех отвратительных вещах, которые обсуждал столичный свет. Во-вторых, он знал о них отнюдь не понаслышке. В-третьих, он ровно ничего не имел против.
И в-четвёртых, он моментально понял, что знаю я. И протянул со странной улыбочкой, то ли хамской, то ли сочувственной:
– О-ой, государь… а об этом-то они тоже врали, безбожники!
И я, кажется, впервые в жизни расхохотался до слёз, просто ржал, как наёмник, никак не мог остановиться. Меня отпустило наваждение, отпустили боль, отвращение, злоба, тоска… А Питер сидел на полу рядом со мной и, улыбаясь, смотрел снизу вверх.
Он. Только он. Больше никто.
Вдобавок спросил потом, почти засыпая:
– Знатные дамы, небось, постоянно говорят вам, что вы красавчик, государь?
Я его встряхнул, чтобы он проснулся:
– Терпеть не могу глупой лести и вранья в глаза.
Питер только головой мотнул:
