Потом моя плюшка отзывалась о нём как о «барине с пониманием» – ей и в голову не пришло, кто мой прощелыга на самом деле. А с Тоддом у Питера вышло совсем просто: Тодду Питер делал человечков из орехов и вырезал меч из щепки. Это совсем примирило Марианну с Питером – и потом он пел ей деревенские песенки под лютню. Славные песенки, балансирующие на грани приличия.
Мертвецов Питер не боялся вообще. Никаких.
– Я, государь, покойников навидался. Да и потом – они же ваши…
Тодд и Марианна тоже были «мои», поэтому Питер мог развлекать их часами, если меня задерживали дела. Это его качество решительно мешало Марианне ревновать. Забавно: ведь её фрейлины, разумеется, ехидно сообщили ей, что Питер проводит ночи в моей спальне, но моя дорогая курица не могла поверить в «этот вздор», убеждённая, что мой фаворит безответно влюблён в неё. Он же говорил ей такие утончённые комплименты – в лучших деревенских традициях! Даже увидев как-то раз Питера в роброне голубого бархата, с белыми розами в напудренных волосах, раскрашенного и набелённого, передразнивающего с утончённой, беспощадной и уморительной точностью светскую жеманницу, Марианна только закатилась смехом так же, как и я. Питер был для неё «комедиант», «озорник» и «вечно устраивал всякие глупости», а Марианна, несмотря на это, – а может, и благодаря этому, – относилась к нему нежно, право, нежно, куда нежнее, чем к кому бы то ни было из моего окружения.
И вот странно… ведь он, кажется, искренне хотел ей понравиться, и она нравилась ему… не как женщина, конечно, но как добрая тётушка с весёлым малышом… Что-то трогательное в этом было. Может, бродяга действительно почувствовал себя членом моего условного семейства… я рад, если так.
Впрочем, мило Питер вёл себя только за закрытой дверью моих покоев. Его любовь выделила меня из числа аристократов, которых он ненавидел с той же нервной страстью, с какой был мне предан. Вскоре двор отвечал ему такой же страстной ненавистью. Было за что, откровенно говоря: его воровская наблюдательность и речь, исполненная смертельного яда, через некоторое время досадили двору, как прищепка – собачьему хвосту.
В первое время юные придворные всего лишь обменивались с Питером обоюдными оскорблениями.
– Не смей на меня так смотреть! – фыркал очередной светский хлыщ.
– А тебя что, за деньги показывают? – осведомлялся Питер вкрадчиво и невинно. – Так я заплачу: такую рожу и на ярмарке не увидишь…
– Ничтожество! – взвивался вельможа. – Мы с тобой в одном кабаке не пили!
– Ещё бы, – соглашался Питер кротко. – Стану я пить со всяким дерьмом…
Положение осложнялось тем, что никто не мог вызвать на поединок плебея, не имеющего титула. Титулованные коршуны рвали и метали, не в силах унизиться до потасовки с безродным мужиком.
– Холоп, хам, отребье! – выходил из себя очередной Питеров оппонент. – Я прикажу своим лакеям отлупить тебя палками!
– Да пошёл ты, – бросал Питер через плечо, добавляя к напутствию такой адрес, по которому вряд ли посмел бы отправиться аристократ надлежащего воспитания.
Такие сравнительно простые выпады продолжались ровно до тех пор, пока Питер не осмотрелся хорошенько и не узнал своих противников поближе. Впоследствии он ухитрялся приобретать себе врагов одной фразой, попадавшей в цель с точностью стрелы. Помню, графу Эжену, почтительному сыну, сказал: «Что ты делаешь, тебя маменька заругает!», ревнивцу Стивену: «Поправь шляпу – рога видны», а Конраду, решительно не похожему на собственных братьев: «Знаешь, как-то раз я спал в одном сарае с твоим настоящим папашей – вылитый сынок, когда пьяный». Подобные реплики заставляли моих придворных бездельников грызть удила и рыть копытом от ярости.
Меня эти эскапады весьма забавляли. Мне не приходило в голову бояться при дворе за Питера: он отлично мог за себя постоять. Я не запрещал ему выяснять отношения с теми, кто ему не понравится, напротив, посвятил его в рыцари, разрешив этим проблему поединков.
Его личным рекордом стали, помнится, три поединка за один день. Питер рубился, как лесной разбойник, не признавая никаких благородных правил, спокойно, грязно и очень эффективно. Я наслаждался, если удавалось это увидеть. Между прочим, один из трёх боев тогда, кажется, кончился убийством. Отличный урок для идиотов, которым, кроме потасовок, делать нечего. Прелесть был Питер.
По ночам, когда я общался с духами, он, дожидаясь, когда я освобожусь, играл в кости с Клодом. Чудесное зрелище и совершенно фантастическое, особенно когда они принимались спорить: уже на третью ночь говорили друг другу «ты». Если Оскар обращался к Питеру со снисходительным, хоть и дружелюбным пренебрежением, как к моему доверенному слуге, то с Клодом они стали настоящими друзьями, вне определённой герцогом Карлом «святой мужской дружбы», из одной светлой симпатии, действительно на равных, как подобает двум пажам истинных господ, игнорируя непреодолимый для живых барьер смерти… как, вероятно, Агнесса стала бы со временем подругой Магдалы…
