И никогда, помилуй нас Бог, никогда не говорил ему, что мне хотелось с ним сделать на следующий день после того, как я забрал его из тюрьмы. Заноза в моей душе: укол стыда всякий раз, как вспоминаю.
Тем более что он, кажется, о многом догадался и сам.
И ухитрился простить мне это.
Столичные жители Питера сразу не рассмотрели.
И то: синяки у него на лице стали незаметны за две недели пути, одет он был, как оруженосец на марше, держался смело и спокойно, краска с волос смылась… Мои драгоценные придворные так и решили, когда встречали меня: государь откопал где-то в провинции второго Нарцисса. А Питер в первые дни выглядел очень скромненько и окончательно ввёл их в заблуждение.
Вот вампиров никому бы не удалось обмануть, ни светскими тряпками, ни кроткими глазками. Оскар, кладбищенская гадюка, войдя ближайшей ночью ко мне в кабинет, при виде Питера улыбнулся так, что ирония у него просто-таки с клыков капала.
– Если ваше восхитительное величество позволит мне высказаться, – говорит, – то этот юноша, безусловно, является напоминанием о том общеизвестном факте, что человек предполагает, а Господь располагает. Вероятно, в дружеские чувства к этому молодому человеку вылилось ваше брезгливое отвращение к простолюдинам, мой дорогой государь?
– Оскар, – говорю, – это немилосердно.
– Осмелюсь заметить, – продолжает, – мой драгоценный государь, что эта прелестная история всего лишь подтверждает в очередной раз общеизвестную истину об опыте старших товарищей…
И тут Питер хихикнул и спросил:
– Государь, а все вампиры такие зануды или только этот?
Умение Оскара держать себя в руках достойно всяческого восхищения: он ухитрился скрыть своё безмерное удивление очень удачно. И, подойдя, приподнял голову Питера за подбородок.
Нарцисс бы грохнулся в обморок. Питер вздрогнул всем телом, отвёл глаза и усмехнулся. А Оскар сообщил с едва заметной тенью насмешки:
– Юноша далеко пойдёт, ваше прекрасное величество. Он отважен. Кроме того, та крохотная капля Дара, которая растворена в этой перемешанной крови, безусловно, неуловима ни на вкус, ни на запах, но она позволяет вашему новому фавориту не только не терять лица, но и ощущать прикосновение Силы.
Я рассмеялся: я-то отлично знал, что Дар тут ни при чём, у Питера его нет, чрезмерно чувствительна его плоть, а не кровь. А Питер отвернулся и сказал, разглядывая узор на гобелене:
– Господин вампир, сделайте милость, не прикасайтесь ко мне больше, ни Силой, ни руками. А то я начну о вас плохо думать.
Оскар холодно улыбнулся и молвил:
– Да, мой дорогой государь, юноша будет полезен при вашем дворе. Здесь многим не мешало бы узнать, что они в действительности собой представляют, а это дитя, как мне кажется, с наслаждением им об этом сообщит. Полагаю, вас это позабавит, ваше добрейшее величество. Нынче, как будто, время относительного затишья. Отдыхайте и развлекайтесь, мой бесценный государь… пока это возможно.
Оскар был безусловно прав и насчёт относительности затишья, и насчёт того, что долгий отдых – слишком большая роскошь, которая явно не по карману некроманту.
В моих покоях Питер прижился, как приживается на новом месте беспризорная кошка. Так, будто нет тут для него ничего необычного. И ни разу не совершил ни малейшей бестактности.
Увидев портрет Нарцисса, подошёл поближе. Странное зрелище и царапающее по сердцу. Спросил, тронув раму:
– Значит, он, да, государь? – задумчиво и, пожалуй, грустно. И продолжил с некоторой даже нежностью: – Бедный ягнёночек…
Весь Нарцисс в одной фразе – что ещё можно добавить. Зато, перейдя из кабинета в приёмную и рассматривая парадный портрет Розамунды, Питер вздохнул и сообщил с комическим шельмовским смущением:
– Государь, а ваша жена… красивая, конечно, очень дама… но стерва.
– Ты, – говорю, – паршивец, вообще-то говоришь о королеве.
Паршивец улыбнулся и пожал плечами.
– Вы, государь, можете меня хоть повесить, только что это изменит? Вы-то ведь тоже так думаете.
Прелестно, право. Меня потом очень забавляли отзывы Питера о портретах моих родственников: они звучали не слишком лестно, зато обычно попадали в десятку. Питер был очень откровенен со мной, откровенен и бесстрашен – и при этом как-то варварски тактичен. Говорят, это характерная чёрточка потенциальных каторжников… но это единственная недурная черта каторжников, если говорят правду.
По моей территории он ходил где хотел, без малейшей опаски. Даже забрёл как-то раз к оружейным покоям и наблюдал за виверной между створок приоткрытой двери:
– Государь, можно на драконе покататься?
Только в покои моей метрессы не совался один, хотя со мной пошёл. Марианна при первой встрече взглянула на него довольно хмуро, но не был бы он Питером, позволь он ей на себя наброситься. В отличие от меня мой новый товарищ умел разговаривать с плебейками:
– Доброе утро, красавица. Славная нынче весна, правда? Поля уже и на севере зелёные…
– И то, – ответила она совершенно автоматически. – Овёс-то уж верно хорош будет…
