А мы с Питером и десяток скелетов-гвардейцев до установления точного места встречи отправились во владения Роджера самой короткой дорогой. Карта Междугорья стояла перед моими глазами, как нарисованная на ночном небе. Мне казалось, что я могу найти нужный путь только чутьём, ни с чем не сверяясь. И всё как-то отступило пока: досада, злость, вся эта муть души. Остался только азарт «как у наёмника перед боем», любовь и спокойная ненависть. Хорошая смесь для работы и для войны.
Мы спали несколько часов, на рассвете, остановившись отдохнуть сразу после того, как переговорили с отправляющимся на покой вампиром. Клод, правда, не успел выпить жизнь этой ночью, зато, пролетев миль триста – триста пятьдесят, нашёл привал монаха.
Вычислили. И теперь он был как мишень на конце стрелы. Далеко, но какое это имеет значение.
Клод спал в пересохшем колодце при дороге, а мы – на плащах, брошенных в копну сена. Я проснулся, когда солнце повернуло к полудню, и, прежде чем разбудить Питера, смотрел несколько минут… на его лицо, ставшее детским во сне.
И думал, что не позволю ему умереть, как бы он ни блажил. Клод будет рядом на самый критический случай.
Человек предполагает, а Господь располагает.
Мы отправились в путь уже через четверть часа. По дороге пили простоквашу, которую Питер купил у крестьянской девки в ближайшей деревне, ужасно холодную, может быть, принесённую из погреба. Потом гнали мёртвых коней, как никто никогда не гонит живых, и они пожирали дорогу, будто ленту сматывали. Остановились лишь на несколько минут, чтобы купить хлеба и сыра на базаре в каком-то местечке. Распугали мужиков, но дали им возможность быстро успокоиться, потому что не задержались там.
После заката немного замедлили шаг. Мы въехали на земли Роджера быстрее, чем предполагали – и ожидали, что Клод нас догонит. Я хотел встретиться с монахом ночью. Думал, что в Сумерках все козыри в моих руках. Ведь, в принципе, когда белые силы отдыхают, тёмные выходят на охоту. Как говорил Клод, «настанет ночь – будет и пища» – а до потенциальной пищи осталось миль двадцать пути, никак не больше.
Сейчас, вспоминая ту ночь, я никак не возьму в толк, как мог тогда быть так самонадеян и весел. Вероятно, дело в моих прежних военных успехах и в том, что мне не приходилось сталкиваться с белой магией Святого Ордена с тех самых пор, как я сжёг серебряный ошейник. До сих пор у меня не было прямых стычек с церковью. Я забыл, я всё забыл, а кое о чём я никогда и не знал…
А ночь помню, как вытравленную по сердцу. Луна начищенной медной тарелкой, ещё почти круглая, громадная, висела над лесом, вырезанным из чёрного бархата, а рядом с ней горела зелёная звезда, наша с Питером, звезда бродяг. Неподалёку, на холме, засыпала деревня, там ещё помаргивали живые жёлтые огоньки в избах мужиков, а в низине, около деревенского погоста, стелился густой туман, на могилах вспыхивали синие мёртвые огоньки и тянуло болотной сыростью и запахом распада. И мне было очень уютно и тепло от разгорающегося Дара.
Около кладбищенской ограды, по колено в тумане, мы с Питером ждали вампира. Высокая трава вымокла от росы, Питер выжимал плащ и хихикал:
– Вот и выкупались… в лунном свете, государь…
Клод очень красиво, прямо на лету, поменял форму, встав на ноги уже человеком, но взметнувшийся плащ ещё мгновение казался нетопырьими крыльями. Он светился чьей-то недавней смертью и выглядел очень довольным.
– Я их нашёл, государь, – сказал, улыбаясь и сверкая клыками. – Они заночевали совсем рядом, но мне было как-то не очень приятно подлетать близко. Душно. Наверное, шатёр этого монаха вышит Святым Словом изнутри.
– Хорошо, едем, – говорю.
Мы ехали всего три четверти часа, очень быстро, успевая за Клодом, летящим впереди отряда. И ещё не видя стоянки этого монаха, я её почувствовал. И вовсе не как светлое пятно – нет, как тяжёлую глыбу беспросветного мрака.
Нехорошо.
Клод рывком вернулся в человеческий облик и схватил моего коня за повод.
– Государь, мне…
– Только не говори, что тебе страшно, – фыркнул Питер. – Не верю.
Клод к нему обернулся. Он улыбался так же лихо и обречённо, как Питер, клянусь Богом. Луна отражалась в его очах. Сказал:
– Попрощаемся, Пит. Весёлая будет ночка – увидимся в лучшем из миров.
Питер усмехнулся и протянул ему руку.
– Не подыхай прежде смерти, мертвяк!
Клод хлопнул по его ладони:
– Смотри, потом можем и не успеть, висельник.
И оба разом посмотрели на меня. Дар во мне превратился в море огня, ударился в эту стену темноты, как приливная волна. Любовь, ярость и тоска.
– Ребята, – говорю, – я постараюсь вас прикрыть… как смогу, хотя вы сами понимаете, конечно: война… Но постарайтесь уцелеть для своего короля. Прошу.
– Ты выживи, Дольф, – сказал Питер. Серьёзно, тихо. Первый и последний раз меня так назвал.
Они меня поцеловали: Клод – руку, а Питер – в щёку. И ничего больше не было сказано. Мы с Питером просто тронули с места лошадей, а Клод пошёл рядом.
Мы все уже знали, что монах проснулся. Я ощущал его – мог ли он не почувствовать меня?
