Он был таким толстеньким плюгавым старикашкой, этот святой старец. С двумя какими-то клочками, похожими на заячьи хвосты, обрамлявшими с двух сторон блестящую лысину, с маленьким бритым личиком, с морщинками у рта, как у сердитого мопсика. Солдаты Роджера выглядели рядом с ним мрачными монументами: здоровенные фигуры, окружающие колобашку в балахончике. И всё это освещал огромный костёр на поляне перед шатром, но я рассмотрел бы детали и так, привычно испросив взора неумершего.
Забавно было вампирскими глазами, забавно. Я бы посмеялся, если бы не чувствовал это удушье, будто на меня снова надели тот дурацкий ошейник с тремя печатями. Не хватает воздуха, и давит на сердце ощущение дикой несвободы. Явственно-явственно. Душа в клетке. Это – Божье?
Не уверен.
Никто из этих остолопов-солдат не дёрнулся. Наверное, они чувствовали, как воздух между мной и священником превратился в густую чёрную смолу, и шевельнуться не могли. Вязко. Питер тоже ощущал эту вяжущую силу: я слышал только его медленное дыхание за спиной. Зато старец шустро замелькал между оцепеневшими фигурами и завопил так, будто лошадь наступила ему на ногу – в визг, но при этом злобно и как-то радостно:
– А-а, выполз из преисподней, холуй демонов! И шлюха тьмы с тобой! Ну хорошо!
– Я пришёл разговаривать, – говорю. – Мирно. Как король – к монаху. Возвращались бы вы к своим братьям, отче.
Он захохотал с привизгом, хлопнул в ладоши и завопил:
– Король! В аду ты король! Проклятая душонка! Я тебя, тварь, загоню туда, откуда ты выкарабкался!
– Оставьте, – говорю, – отче, в покое вдовствующую королеву.
Он перекосился, выпучил глазки и заверещал, но я уже понял, что весь этот спектакль – способ монаха вызвать огонь Дара. Никакого преимущества ночью: у монаха тоже был Дар, почти такой же, как и у меня, только он каким-то образом его переключил. Меня вдруг осенило: он так ненавидел собственную кровь, что эта ненависть хлестала из него почти неподконтрольно и била по подвластным ему сущностям.
Он заменил способность общаться с жителями Сумерек способностью их уничтожать. Я растерялся, когда это понял. Вывернутая, отвергнутая некромантия – последствие святой жизни, в смысле – отказа от любви, в частности от любви к собственному естеству?!
Я не мог с ним договориться. Он ненавидел во мне самого себя. Он сам надел на себя ошейник и не мог мне простить моей свободы. Я думал, он служит Живому, но его сила тоже шла от Мёртвого.
И мы одновременно сконцентрировали Дар друг на друге. Потоки незримого огня скрестились, как клинки: я увидел, как его удар угодил в дерево, моментально почерневшее и скорчившееся, как от немыслимого жара, и услыхал, как заорал солдат, поймавший мой посыл. На мгновение сделалось муторно от опустошённости, но тут же ледяная ладонь Клода легла на мой локоть. Я с наслаждением почувствовал, как меня наполняет волна вампирской Силы, смешиваясь с Даром, и почти в тот же миг монах завопил:
– Гадина! Мёртвая гадина! – и выпалил древнее заклинание упокоения.
Я ровно ничего не мог поделать. Я не мог даже отвести взгляд от беснующегося старца, потому что мой взгляд в какой-то степени сдерживал поток его Дара. Я только ощутил, как рука вампира легко соскользнула с меня. Конь подо мной замер, как подобает чучелу. Моя гвардия превратилась в мешки с костями и опилками.
Ярость и горе утроили мои силы. Я использовал тот запрещённый приём, который до сих пор никто не мог отразить: дёрнул нож из ножен и вспорол запястье. Было очень тяжело направить хлынувшую из меня волну кипящей черноты – но я уж постарался, чтобы она покатилась строго вперёд, не задев Питера, ощущаемого где-то рядом, и Клода, упавшего под копыта моего коня.
Люди Роджера повалились на землю в конвульсиях, – я чувствовал, как Дар выдирает из тел их несчастные души, – но монах остался стоять. Вот такого я ещё не видел.
Я только сообразил, что это не его собственные возможности. Его прикрыла мощь какого-то артефакта, некой монастырской реликвии, о которой я никогда не слыхал. Осознав это, я ощутил её как сноп невидимого, но ослепительного света в руке старца. Я не понял, что это за штуковина, но догадался, что её наполнила смертельной силой моя проклятая кровь.
Некое идеальное оружие, которое ты сам направляешь себе в сердце. Я не знал, что такие штуки в принципе существуют, и рассчитывал только на себя. А монах попросту ждал, когда я воззову к крови, чтобы меня прикончить, – и ад с ними, с солдатами.
Я не знал, что с таким делать. Не читал и не слышал. Я только понял, что поток Дара сейчас повернёт назад. И тогда мы с Питером умрём – от моего собственного отражённого удара. На понимание ушло неизмеримое человеческой мыслью мгновение: даже вздохнуть не было времени.
Но то, что случилось потом, произошло гораздо быстрее любых произнесённых слов – даже слов, сказанных про себя. Я не успел понять, что это за звук. Свист и стук. И волна смерти ушла куда-то выше и левее, где ветки деревьев скорчились и затрещали, а монах грохнулся навзничь на трупы солдат.
