Клубный фасад украшали две огромные колонны, они поддерживали массивный балкон с облупившейся штукатуркой, на него никогда не ступала нога человека, потому что забыли вставить балконную дверь, а если бы вставили – все одно никому он не нужен, как и буфет с мраморной стойкой, и широкая парадная лестница на второй этаж, где давно проржавели замки в бильярдной, кружковой комнате бальных танцев с единственным уцелевшим зеркалом. В зале на семьсот мест, изукрашенном алебастровыми звездами, серпами, молотками и барельефами, который в лучшие времена заполнялся наполовину, Малявин с удовольствием постоял в прохладе, оглядывая бордовые бархатные портьеры, грубо залатанные кумачом, рампу, ряд изломанных кресел, бюст с всенародно любимой плешью, и пошел к заведующей.
Заведующая – женщина солидная, громкоголосая, близкая родственница директора – проводила планерку с клубными работниками, коих числилось больше дюжины. Самого директора не было, и пожилая женщина, сидевшая у двери, пояснила, что он побеседовал и поехал в «мэтэмэ».
На небольшой высотке, покато стекавшей к поселку, располагались машинно-тракторные мастерские, большие, как самолетный ангар, построенные вместе с клубом в пик расцвета совхоза. Огибая низину, пробитую талыми водами, он пошел к мастерским, привычно оглядывая длинную вереницу ржавых комбайнов. «Нивы», «Сибиряки» громоздились на огромном пространстве вместе с тракторами – от гусеничных «Алтайцев» до колесных «Кировцев», жатками, сеялками, измятыми кусками какой-то неведомой техники с колесами и без колес, с разутыми гусеницами, смятыми дверцами. МТМ пытались огородить забором, но быстро устали и бросили, не сделав и половины. Малявин не раз разглядывал эти гигантские кладбища механизмов, напоминавших фантастическую войну металлических исполинов, вышедших из человеческого повиновения, и думал о странности бытия.
Директор совхоза технику не любил и не понимал, он равнодушно смотрел, как таскают «Кировцем» по кругу новый комбайн, пытаются завести, а он не заводится и, может быть, не заведется вообще и тогда будет стоять до зимы здесь, под стенкой. Но это его не огорчало. Любил он лошадей, овечек, ягнят и всегда с удовольствием уезжал на дальние пастбища. Здесь чувствовал себя знатоком и хозяином. Директор знал, что пастухи за литр водки продают баранов, за что их ругал, стыдил, угрожал, а потом ел с ними мясо и знал, что они все одно будут продавать совхозных баранов, как и он – жрать каждый день свежанину, и ничего не изменится в этой, навязанной кем-то без имени и лица, как он полагал, действительности, потому что степь и бараны были и будут всегда.
Увидев Малявина рядом с машиной, директор скомандовал:
– В контору, Турсун. Быстро!
Ему не хотелось платить за двухэтажку. Он решил, что бригада не управится за месяц, и оказалься дураком, обманутым, так как работа не стоила и половины той суммы, что определил. Это его и бесило.
– Да пошли они!.. – вырвалось у директора вслух.
– Кого ругаешь, Аскер-ага, шабашников?
Директор кивнул, прикидывая: «А не натравить ли на строителей местных парней? Турсун организует, только водки нужно купить».
Вернулся в «Радушный» Малявин поздней ночью, проехав на попутках без малого двести километров, а последние шесть от поворота с трассы прошагал пешком, и они в ночной темени показались двадцатью. Чудом отыскал гостиницу, где временно поселили бригаду, и принялся ломиться в дверь, как милиционер.
Открыл Ленька, самый чуткий и всегда как с похмелья на почве многолетнего пьянства.
– А-а, это ты, – только и сказал, отставив к стене железяку, сошел с крыльца, поеживаясь от ночной прохлады, чтобы справить нужду. Малявину хотелось поднять всех, разбулгачить, похвалиться деньгами, ради коих брел на ночь глядя.
– Я деньги привез!
– Вот и хорошо, – буркнул Ленька, умащиваясь под одеялом. – Вон в углу койка свободная.
Утром, он едва приподнял голову, загрохотал импровизированный гребеночно-губной марш.
– Начальнику кофе в постель! – закричал Толян. Он перекинул через руку полотенце и, клоня по-лакейски голову, засеменил к кровати со стаканом воды.
– Начальнику утку в постель! – Семен подбежал к кровати с тазом в руках, что вызвало дружный хохот.
Деньги в радужной упаковке, похожей на орденские ленты, отлично смотрелись на блекло-голубом одеяле, после продолжительного безденежья.
Малявина обхлопывали, толкали, теребили, пытаясь выразить то, что не проговаривается вслух. Его любили все в эту минуту, а он – их и даже зловредного Семена, и торопился рассказать, как прятался директор, как он высидел целый день в приемной…
– В конце дня зашел в кабинет, а его нет. Пусто. Окно – настежь. Поэтому на следующий день я прямо к шести – в контору. Жду. Только увидел директор меня, аж перекосился. «Планерка у нас», – говорит и от двери теснит. «Ладно, – думаю, – будем ждать». Еще пару раз пытался зайти, а он визжит кабаном: «Жди! Я занят».
Жара. Мухи допекают. Аж придремал. Перед обедом не выдержал, дверь распахнул: «Разрешите?» А он мне:
