«И этот ответ дал не безумец?» Гай закатил глаза, но уточнить явно бредовый ответ не успел: лопата уперлась в что-то твердое, едва не сломав хрупкие руки парня снова. Он стал осторожно раскапывать вокруг, освобождая каменную крышку гроба.
— Уничтожите мир, чтобы распределить любовь? Что за бредовая идея?! Между кем ее распределять, если все погибнут?!
— Настало время отогреть любовью тех, кто заплатил своей жизнью, чтобы остальные могли благополучно жить в счастье столько тысяч лет.
— Трупы, что ли? — растерялся Гай.
— Даровать достойное посмертие неупокоенным душам, — пояснил, как непонятливому ребенку, Ист.
— Не проще ли позвать сестричек Архи побороть нежить и друидов провести очищающие ритуалы после?
— Это не помогает. Для очищения нужна любовь, которой они были обделены.
— Что же это за призраки такие?!
— Большее я могу рассказать только своим последователям.
— Ты же уже считаешь меня частью своей семьи? — хмыкнул Гай.
— Эта информация затрагивает интересы других Ловов. Я могу ответить на твой вопрос, только если ты поклянешься мне в верности.
— В таком случае откажусь.
Гай дочистил каменную крышку, обвязанную цепями с рунами печати. Выглядело сложно.
— Вскрой, — Ист ледяным прикосновением к спине заблокировал его связь с Эйролом и протянул Гаю схему взлома печати.
— Пожалуй, откажусь, — напрягся тот, хмурясь: не удавалось нащупать и капельку из Источника его Покровителя. Ладно бы только прервал доклад Главе, но это не значило ли, что ему и в самом деле предстояло стать сектантом или умереть прямо сейчас?! Лучше уж смерть… Или нет, лучше поклясться, узнать, как можно больше и раскрыть секреты Главе, умерев уже тогда. Сгубит душу, конечно, но ведь все равно умирать, какая разница, как именно: только телом или и душой тоже?
— Выбор стоит между смертью и вскрытием печати с сохранением в секрете того, что произойдет после, — спокойно пояснил лич, следя за ним.
— Что внутри? — нахмурился Гай.
— Вскроешь — узнаешь, — вкрадчиво ответил Ист.
— Почему не сделать это самому или не попросить своих сектантов?
— Хочу, чтобы это сделал именно ты.
— Почему?
— Узнаешь в свое время. Слишком много вопросов, малыш. К делу.
— Скажи хотя бы, ты отпустишь меня после?
— На этот раз отпущу, если вскроешь печать и поклянешься сохранить произошедшее сегодня в секрете.
Гай прислушался к своему чутью. Оно не видело в снятии печати ничего опасного. Да и поклясться в молчании и в верности Исту — две совершенно разные вещи. Он неохотно пробурчал древнюю клятву о молчании, болезненно отозвавшуюся следом в душе, поморщился и, повозившись немного, вскрыл печать. Крышка гроба даже под действием алой дымки казалась невероятно тяжелой. Гай с трудом поднял ее и поставил вертикально рядом.
Он заглянул в гроб, и его сердце затрепетало. Рядом с прахом и аккуратно сложенным старинным поясом старейшины общины Кона лежали прекрасно сохранившиеся ножны, из которых выглядывала гарда, принявшая на себя не один удар, и потертая длинная рукоять со скошенным широким навершием. На рукоять наложены печати, но даже так из нее исходило алое пламя, порождающее дымку.
Гай не утерпел и вытащил оружие из ножен — огромный толстенный тесак. Даже под действием алого пламени из рукояти и густой дымки Гай с трудом поднял его. «Этот покойник был тем еще монстром…» — вздохнул про себя он. Парень почувствовал желание оружия проливать кровь, убивать, его задор и нетерпение, жажду резни, а еще страсть во всех ее многогранных проявлениях, совсем как от источника Эйрола. Оружие вызывало искреннее восхищение: очень качественно сделано. На широком лезвии выгравировано имя, но прочитать на древнеэлькринском не удавалось.
— Нравится? — вкрадчиво спросил его хриплый булькающий голос со спины.
Гай не задумываясь прошептал, разглядывая прекрасное оружие:
— Нравится…
Запоздало он сообразил, с кем говорил, и, вздрогнув, повернулся.
— Калир тебе не подходит, Гай. Позже я подарю тебе совершенно особенный нож. Благодарю за помощь, дитя…
Лич зловеще улыбнулся из-под капюшона, и его глазницы вспыхнули алым. Он аккуратно ссыпал прах в сосуд, убрал будто за пазуху вместе с поясом, легко принял тесак из рук Гая, вложил в ножны и ушел. Парень оторопело посмотрел на старика, который так легко поднял эту махину, на секунду забыв, что это просто одно из обличий могущественного Лова.
С Истом ушло и чувство опасности. Гай опустился на землю, сжав рукоять кинжала отца. Парень дрожал. Он осознал, что выжил, и был безумно рад этому. Остальное не так важно. Гай обшаривал лес весь остаток дня, но, кроме могилы и постепенно развеивающейся алой дымки, ничего не нашел.
Темнело. Гай тяжело вздохнул и неохотно поплелся в общину, прикидывая, как он будет докладывать Главе о произошедшем. Особенно о той части, о которой рассказывать нельзя: как Ист его отпустил без обращения в своего последователя, да еще и с учетом оставшейся на душе клятвенной печати, характерной для сектантов. Правда, у них она на теле, а не на душе, но не все ли равно? Вот так история…
24.1. Что же делать?
