Ученик Истока. Часть I полностью

Юноши замолчали. Давид при этом ещё немного зубами поскрипел, правда, однако сдержался и не опустился на уровень бессмысленных и жалких оправданий, не попытался нивелировать жёсткую оценку собственной мотивации, за что Макс ему, конечно, очко в копилку репутации пусть и нехотя, но занёс.

— Зря я надеялся спокойно отдохнуть… Ладно. Раз это настолько важно, давай обсудим, — наконец сдался парень. — Но сначала вот что я тебе скажу: утром ты был в шаге от того, чтобы получить по морде. И хотя я не боксёр и профессионально калечить не умею, зарядил бы тебе так, что мало бы не показалось, вот просто поверь. Так что запомни раз и навсегда: ещё хоть раз со мной в таком тоне заговоришь, я тебе челюсть сломаю. Усёк?

Агнеотис кивнул. Лицо Жана, залитое кровью, с рассечённой кожей на переносице, со сдвинутым в бок носом и двумя наливающимися под глазами бардовыми фингалами он запомнил надолго — им посчастливилось пересечься на улице как раз в тот момент, когда Давид возвращался с занятий, а его побитого сокурсника под белы рученьки отгружали домой городские стражники.

— Я вообще-то не сторонник насилия, — добавил, поджав губы, Максим и тут же поднял весьма жёсткий взгляд на школяра. — Но если обстоятельства вынуждают, стесняться не буду.

— Я понимаю, Максимус. Смею заверить: впредь ничего подобного не произойдёт, клянусь тебе.

— Угу… Посмотрим.

Парню потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, как с точно такой же интонацией и той же компоновкой слов на его заверение безукоризненно соблюдать правила дома отреагировал колдун.

Интересно, он тогда так же сомневался, как я сейчас? Скорее всего. Когда сталкиваешься с подобными обещаниями, начинаешь лучше понимать тех, кому сам что-то гарантировал.

— Как… — Давид вновь тактично покашлял. — Как я уже сказал, моё поведение было… неподобающим. Ты гость в нашем мире, Максимус, а хозяева всегда должны принимать гостей радушно и от всего сердца. Мне жаль, что я с этой задачей не справился. И хотя моя ошибка непростительна, я намерен предпринять попытку сгладить неприятное впечатление о себе — и даже смею надеяться, что ты сможешь однажды принять моё раскаяние. Как бы ни было мне тяжело говорить об этом, я вынужден признать, что был ослеплён… — он прикусил губу. — Да. Ты и здесь показал прозорливость. Был ослеплён завистью. Это правда. И хотя сейчас ты, смею предположить, задаёшься вопросом, неужели это не было для меня очевидно с самого начала…

Честно говоря, мне вообще пофиг.

— Ответ «нет». Не было, — голос школяра зазвучал твёрже. — Мне неведомо, помнишь ли ты, но наша первая встреча состоялась за день до того, как господин магистр признал тебя своим подмастерьем. Для меня… день нашей первой встречи был особенно неприятен по той причине, что я в очередной раз приходил к нему на поклон и в очередной раз получил отказ — гораздо более суровый и жестокий, чем прежде. Уже тогда я подозревал, чем может быть вызвана эта особенная жёсткость, уже тогда всерьёз обеспокоился, но… Ты сидел на дороге, обнимая свою несуразную поклажу, на жалком свёртке одежды, твой взгляд сверлил дом господина магистра с ненавистью и нетерпением…

— Нормальная толстовка, — буркнул Макс, насупившись. — Чего сразу жалкая-то…

— …которых не может испытывать человек образованный и достойный, а после стражники уволокли тебя на моих глазах в казематы, и я малодушно понадеялся: этого окажется достаточно, чтобы господин магистр отверг твою странную кандидатуру. Чтобы снова допустил вероятность взять на службу меня и присмотрелся внимательнее. Это… очередное низменное чувство в коллекции, за которое мне искренне неловко, стало первым в веренице низменных чувств, связанных с твоим появлением. В тот день я ошибочно посчитал человека на тротуаре неважным, произошедшим из низшего сословия, не имеющим ни культуры, ни чести, без рода и достоинства.

— Ну, тут ты прав, — без особого желания признал Максим, и его слова вновь выбили Давида из равновесия своей прямолинейностью. — Ни о каком достоинстве тогда и речи не шло, конечно.

— О-однако… сегодня утром ты проявил истинное мужество и благородство, изобразив прощение моему поведению, чтобы не порочить мою честь перед Кцолом сильнее, чем её опорочил я сам… И теперь я вижу как никогда ясно, что на деле ты меня, разумеется, не простил.

Агнеотис смущённо улыбнулся и вдруг, поймав себя на этой улыбке, отвёл сосредоточенный взгляд и замолчал. Первоначальная задумка незаметно для него самого стала оборачиваться совсем не тем, чего планировал добиться Давид: вскрытие гнойников его души и откровенность должны были расслабить и умаслить Путника, но вместо этого удивительно легче становилось ему самому, хотя никогда прежде школяр не замечал за собой склонности вот так рассказывать первому встречному о своих грехах и при том ещё и достигать таким образом… внутреннего удовлетворения?