Ученик Истока. Часть I полностью

— Я не хотел брать тебя в Ученики, Максимус, — отложив щётку в сторону, наставник описал освободившейся ладонью несколько, как показалось юноше, геометрических фигур в воздухе: грязная вода невысоко приподнялась из ведра и вновь, как уже происходило с водой из кухонного чана, дезинтегрировалась на сухую кучку мусора и чистый остаток. — Искренне не хотел — это не для красного словца. И хотя я согласился, но всё ещё, мягко говоря, не в восторге от этой идеи — и более того, сомневаюсь, что однажды моё отношение к этому изменится. Даже получив работу в моём доме, ты каждый день балансируешь на грани. Ты не задавал себе вопрос, почему? Помимо моей повышенной вредности, ибо это врождённое, есть ещё причины?

Например, ты самодур и законченный эгоист? — хотелось ответить Максу в сердцах. Но ответил он всё-таки как есть:

— Если честно, Мастер, я себя об этом не спрашивал.

— Это настолько предсказуемо, что даже удивительно.

— Да просто ничего этого на самом деле нет, — парень осторожно, стараясь не цеплять чувствительную к прикосновениям кожу, заправил выбившийся на запястье конец бинта, — И мир этот, и задания, и даже вы, в общем-то, просто плод моего воображения. Вы хотели знать, что я думаю о том, что происходит на самом деле? Я лежу в больнице на аппаратах жизнеобеспечения, обколотый лекарствами и напичканный трубками, а рядом с койкой плачет мама и платит последние деньги, чтобы эти аппараты не выключали ещё денёк-другой. Или, что тоже вероятно, я всё ещё умираю, раскатанный по асфальту сраным «жигулёнком»…

Его голос дрогнул и потерял прежнюю твёрдость.

— …пока вокруг толпятся прохожие, а водила рвёт на жопе волосы и готовится присесть за непредумышленное убийство годков на десять.

Клацнули зубы, во рту появился металлический привкус. Слизнув каплю крови с прикушенной губы, Максим наконец нашёл в себе силы посмотреть на колдуна.

— В чём смысл интересоваться мотивами личности, которую я сам же и выдумал?

Захария долго и внимательно всматривался в лицо собеседника, словно искал там что-то, чего быть не должно. Потом, хмыкнув, в последний раз сполоснул вальтрап, отжал впитавшуюся воду обратно в ведро и выпрямился.

— Предположим, — хмыкнул он снова и как следует встряхнул руками: с вальтрапа во все стороны полетела волна мелких брызг. — А в чём тогда смысл продолжать, Максимус?

Парень вздрогнул. Он не хотел слышать этот вопрос, не хотел пропускать его в сознание и даже допускать его существование где-то в обозримом пространстве, малодушно открещиваясь от необходимости на него отвечать, пускай бы даже для себя самого. Его затрясло, и дрожь эту не получалось унять ни внутренними уговорами, ни укусами губ — уже почти забытая за насыщенными событиями, в полный рост из недр подсознания встала и теперь с широкой улыбкой махала ему ручкой паническая атака.

— Ты всё ещё стоишь здесь, в моей конюшне, ведёшь со мной вполне осмысленную беседу и даже соблюдаешь введённые мной правила приличия. Все эти «Мастер», «он мой наставник» — или не менее абсурдные «научите меня возвращаться домой», «не пойду на обед, мне нужно выучить азракт», «надо Дрозда покормить, пока он кого-нибудь не загрыз». Кстати, его и правда надо покормить… Если ты прямо сейчас умираешь, раскатанный по асфальту, в чём смысл этих условностей, всех этих условий? Почему ты продолжаешь играть по правилам придуманного тобой человека?

— А что мне остаётся? — голос сорвался в тоскливый писк, Путник тут же скривился от отвращения. Потом прокашлялся и уже куда более жёстко продолжил: — Лечь в кустах и умереть, скрестив лапки?

Захария резко и внезапно шагнул к нему навстречу, сжимая вычищенный вальтрап в крепко стиснутых кулаках. Его зрачки превратились в щёлки, с намертво стиснутыми челюстями на побелевшем лице и остервенелым взглядом он до ужаса напомнил разъярённого Стёпу. В миг, когда, остановившись перед подопечным почти вплотную, он занёс руку, Максим понял, что сейчас последует удар, но не смог бы ни увернуться, ни закрыться, парализованный эффектом, который производил на него этот человек.

— То-то, — палец с птичьим когтем, вытянутый вперёд, нацелился парню строго промеж глаз. Колдун не просто оскалился, он поднял губы так, что было видно весь ряд острых клыков и иссиня-серые дёсны, и зло прошипел ему в лицо: — Хорошенько запомни то, что сейчас сказал, Максимус. Запомни на всю свою оставшуюся жизнь, чёрт возьми, выжги в мозгу как тавро, набей татуировку, если угодно. Запомни. Что. Сказал.

Юноша осознал, что не может дышать. Каждое из трёх последних слов сопровождалось болезненными тычками кончиком когтя в его лоб. Голос колдуна сочился ядом, но в его глазах не было ни капли ярости — только глубокое удовлетворение и… задор? Или Максу уже мерещится?