— Если только в Дендрием не найдётся кого-то настолько же серьёзного. Ну хорошо, а почему ты с этими новостями именно ко мне пришёл? Не припомню, чтобы я вызывал у тебя столько доверия. А инфа явно конфиденциальная.
Давид кратко охнул, как если бы и правда забыл за всеми этими разговорами о чём-то очень важном, и вновь заговорил практически неразличимо.
— Есть поверье, что Путники появляются в Цельде перед событиями… определённого характера, скажем так, — беспокойно начал он. — Нехорошего характера, как ты уже понял, наверное. О тебе много говорили в Эпиркерке, и не могу сказать, что настроения были без исключения благостными. Понимаешь, к чему я?
— Честно говоря, не совсем.
— Я не знаю, насколько это правда. Но люди верят, что прибытие Путника почти всегда является предвестием серьёзных изменений. Какие именно это будут изменения, никто никогда предсказать заранее не может, но народ по обыкновению своему не любит любых перемен. Когда объявят начало войны, найдутся те, кто попытается… сопоставить одно с другим.
— Погоди, — Макс отпрянул. — Ты хочешь сказать, что люди будут
— Не со зла, разумеется, — попытался смягчить формулировку Давид, — От страха. Всё, что они будут пытаться сделать — найти объяснение тому, что мирная жизнь в одночасье сменилась… немирной. Но в общем и целом, да. Первый месяц после того, как война с Дендрием станет известна широкому кругу, многие попытаются оправдать эти события твоим Падением. Не знаю, насколько хорошо ты знаком с таким явлением, как психология, но…
— Я охренеть как хорошо знаком с этим явлением, Давид. И насколько всё будет серьёзно? Типа мне ходить и оглядываться? Или вообще из дома не показываться?
— Не знаю, Максимус, — честно ответил студент. — За то время, что я живу, ты — первый Путник, оказавшийся в Эпиршире. Но одно знаю точно: держись ближе к господину магистру. Старайся никуда без него не выходить. Толпа глупа и скора на обвинение, но рядом с ним тебя не тронут. Или, по крайней мере, ему хватит сил тебя защитить.
— Потрясающе…
— Я говорю это не для того, чтобы тебя запугать, ты же понимаешь? Просто будь осторожен. Мой долг — предупредить об опасности, но в остальном я по понятным причинам не помощник.
— Понимаю, разумеется. Но напугать получилось… Ладно. Спасибо, Давид, правда — это были действительно важные сведения.
***
Письмо на дорогой плотной бумаге мелко подрагивало в намертво сжатых пальцах. Строки прыгали, наскакивая одна на другую, и расплывались перед глазами — расфокусированный взгляд никак не хотел уловить их смысл. Он прочитал письмо дважды, но всякий раз на середине послания самообладание покидало его, и до конца добраться удалось только с третьей попытки. Прямолинейность, запечатлённая на бумагу, выдавливала из груди воздух. Чем дольше кабинет оставался погружённым в тишину, тем яростнее адресата колотил озноб.
Они всё знают. Они настроены крайне решительно. Первый этап плана завершён, ему ясно дали это понять, подробно и бесстрастно изложив хронологию событий их их первопричины, и дальнейшие их действия теперь будут зависеть только от его решения.
Но на это невозможно решиться. Это значило бы предательство всего, во что он верил, предательство самой идеи верности и веры. Разве жизнь нескольких человек может стоить так дорого? По мнению автора письма, может — и будет стоить ещё дороже.
На нетвёрдых ногах он поднялся с кресла и вышел из-за стола. Письмо, словно высушенная между страницами книги и оживлённая некромантом бабочка, неестественно болталось в его руке, неуклюже взмахивая крыльями в попытке взлететь. На комоде стоял графин, в графин знающий привычки своего хозяина слуга плеснул свежего яблочного бренди, яблочный бренди обязан был расставить всё по местам. Он снял прозрачную пробку, схватился свободной рукой за гранёный квадратный сосуд и щедро плеснул в стакан. Осушил его залпом почти наполовину. Поморщился, выдохнул в рукав шерстяной накидки.
С единственной возложенной на него задачей алкоголь не справился. Впрочем, на него регулярно возлагался ворох других задач, так что не стоило сильно его винить.
Выбор между долгом и человечностью не регламентировался ни дворянским Кодексом, ни Белой книгой, ни иными документами, повествующими разумным о том, как надо жить. Всё, на что оставалось рассчитывать — собственные субъективные представления о правильном и неправильном, о добре и зле, если позволите. Но собственные субъективные представления на то и собственные — и субъективные — что не гарантируют единственно верного и справедливого решения для всех, а лишь отражают состояние души и разума своего обладателя. Рассчитывать на них стоило немногим больше, чем на яблочный бренди.
А больше рассчитывать было не на кого.