Колдун «угукнул», полностью сосредоточенный на предстоящем диалоге — надо думать, до самообразования подмастерья ему сейчас особо дела не было. Дважды повторять не пришлось: привыкший уже к местным обычаям, парень не стал задерживать серьёзных людей и с учебником в охапку поспешил удалиться на свежий вечерний воздух.
Давид стоял на крыльце. Его появление вызвало в Максе смешанные чувства, и пускай приятных было несколько больше, он вынужден был напомнить себе мысленно, что расслабляться в присутствии дворянского отпрыска всё-таки пока рановато. По возможности бесшумно закрыв входную дверь, парень в нерешительности обернулся.
— Отец сказал, мы можем ожидать каких-то новостей, — взгляд, голос, поза да и весь остальной внешний вид младшего Агнеотиса сквозил надеждой, нехарактерно робкой и боязливой.
— О, — кивнул Макс, — Новостей много.
Они неловко расположились на лавочке. Давид на собеседника не смотрел — его пустой от волнения взгляд был направлен куда-то, как показалось Максиму, далеко за горизонт.
— Но, честно говоря, будет лучше, если тебе обо всём расскажет твой папа.
— Вот как.
— Я не уверен, что смогу донести информацию правильно, — Путник поджал губы. — Да и что мне
Давид кивнул. Он, разумеется, понимал.
И всё-таки, его появление здесь казалось Максу несколько странным. В первый раз, предположим, младший Агнеотис понятия не имел, что его бесцеремонно выставят за дверь вместе с чародейским подмастерьем, там-то как раз всё ясно было. Но разве он не мог предугадать, что и во второй раз окажется на крыльце?
— Слушай, я чего-то не понял, — применяя к Давиду уже знакомую стратегию поведения «спроси в лоб и разоружи прямолинейностью», молодой Путник указал большим пальцем себе куда-то за спину, — Зачем Эйн… вернее, господин Эйн взял тебя с собой, если тебе всё равно нельзя присутствовать при их разговоре?
— А он и не собирался, — в интонации студента скользнуло раздражение. — Я его едва уговорил. Не мог остаться дома, пока они тут проблемы решают.
— Понятно, — какое-то время он молчал. Потом всё-таки собрался с духом. — А как… как твоя мама себя чувствует?
— Милостью богов хранима, — на удивление спокойно ответил Агнеотис. — И амулетом господина магистра, конечно же. Попыток посягнуть на её жизнь больше не предпринималось, насколько мне известно, и я молюсь богам, чтобы так оно и продолжалось.
— Она сильно переживает, наверное?
— Сам-то как думаешь? — Давид фыркнул, но тут же нахмурился и прикусил щёку. — Прости. Ты не виновен в случившемся, мне не следовало…
— Вообще не за что, — искренне качнул головой Максим. — Я даже близко представить не могу, через что сейчас проходит твоя семья, но догадываюсь, что приятного во всём этом мало. Так что вот вообще не парься.
И вновь они замолчали. Беседа отчего-то не клеилась. Но младший Агнеотис, вне всякого сомнения, на что-то себя уговаривал — это чувствовалось по его осанке и отражалось в беспокойном лице. То, как он натирал пальцами костяшки левой руки, как зажимал зубами нижнюю губу, как неуверенно косился на Путника и взволнованно отворачивался всякий раз, когда Макс на себе этот изучающий взгляд ловил — в его нынешнем состоянии буквально всё кричало о том, что есть
Не иначе как что-то важное. Что-то, о чём студент не мог рассказать, например, Захарии. Или, возможно, даже не столько не мог, сколько не хотел.
— Так, — с играми разума у парня никогда особо не складывалось, намёки и экивоки разрушительно влияли на его привыкшую к прямолинейности психику, и чем-то обеспокоенный дворянский отпрыск, упрямый ровно настолько, чтобы молча заражать своим беспокойством окружающих, быстро ему надоел. — Хватит. Рожай давай.
— Прости?
— Ты ёрзаешь, как девчонка на четырнадцатое февраля, — Макс кивнул на побелевшие уже от бесконечного натирания костяшки чужих пальцев, и хотя полностью метафору Давид закономерно не понял, общий смысл он, разумеется, уловил. И порозовел — не то от возмущения, не то от смущения. — И ты явно не просто на крыльце посидеть и на звёзды посмотреть припёрся. Что-то случилось, я прав?
Уже почти набравшийся смелости, студент, намерения которого так безапелляционно раскрыли, стушевался. Прозорливость на грани с безумием, которой владел молодой Путник, начинала пугать по-настоящему. И хотя поздно было ругать себя за несдержанность и неспособность скрыть истинных мотивов своего сегодняшнего появления у дома колдуна, Давид сомневался, стоит ли доводить дело до конца, да и вообще поднимать неоднозначную тему.