Марта посмотрела на отца с благоговейным трепетом. Она после гибели матушки всю любовь свою в него и в его заведение вложила, старалась на благо кормильца, отца за бога почти что почитала, но за пределами порта ничего толком и не видела. А так ей хотелось попасть в другой город, хоть бы даже пешком…
Когда с Шивого свели последние взгляды, она тихонько подкралась к нему и бережно потянула за рукав рубахи.
— Дядюшка Шивый, — ласково позвала она. — Расскажи что-нибудь ещё про Путника, очень тебя прошу. Какой он был?
— Да я ж толком ничего и не рассмотрел, Марточка, — бандит опасливо покосился через плечо на игнорировавшего их Барча. — Помню, что волосы тёмные у него были, такие… не короткие и не длинные, шапкой. Глаза светлые — не то серые, не то голубые.
— Высокий он?
— Высокий, они же все высокие, Путники-то, — покивал Шивый, допивая пиво.
— А сильный?
— Не знаю, Мартушка, не знаю, но плечи широкие, это точно.
Девушка против воли порозовела. Ей рисовалась картина совершенного существа, прекрасного от макушки до кончиков ботинок, в сверкающих доспехах и с мечом на плече — этот образ чем-то напоминал генерала королевской армии, мастера меча Коула. Только если у генерала волосы были длинные, русые, то у нового Путника причёска оказалась, если верить рассказам бандита, короткой и чёрной, как смола. Захмелевший разбойник углядел в её незамысловатой попытке прикрыть лицо правильный посыл и склонился над её ухом.
— Марта, милая моя, — ласково сказал он. — Ты только не придумывай себе чего-нибудь, ты же знаешь, что Путники… они нехорошие. Из других миров к нам жестокие люди приходят, не такие, как мы. Поискала бы ты себе жениха где-то здесь, среди наших…
— Никто меня среди наших замуж не возьмёт, дядюшка Шивый, — она вдруг посмотрела ему в глаза с такой горечью, что у мужичка неприятно засосало под ложечкой. — Я же страшная, они сами говорят… и смеются надо мной. Но я, может, и страшная, да не дура. Не стану даже и мечтать, чтобы Путник со мной заговорил — а что до того, чтобы мне женой его стать, так то и вовсе смешно.
— Будет тебе убиваться, — со знанием дела ответил бандит. — Мужики — они сволочи, Марта. Как пить дать сволочи. Всегда говорят не то, что думают. Так что найдёшь ты себе жениха, не волнуйся.
— Так вы же тоже мужик, — тихо сказала она. — Значит, и вы говорите не то, что думаете?
Бандит предпочёл на этот вопрос не отвечать.
Деревня, к которой так рвался Каглспар накануне вечером, оказалась приятной и милой на вид, словно сошла с иллюстраций к русским народным сказкам.
Двухэтажные домики (если считать чердак за полноценный этаж, разумеется) четырьмя ровными рядками были выстроены друг напротив друга, образуя две параллельные дороги. Одна вела к деревенскому центру — дому старосты, не шибко чем-то отличающемуся от остальных ни архитектурой, ни размерами. Вторая, куда шире и качественнее — собственно говоря, сам транспортный тракт и есть — проходила село насквозь и тянулась дальше, в сторону столицы. Так и выходило, что три четвёртых части всех жилых домов расположились по левую сторону от торгового пути, а одна четверть — по правую, и практически все эти правосторонние здания относились к постоялому двору со множеством отдельных корпусов. Мест, правда, свободных оставалось всего четыре, когда измученные кузнец и Путник прибыли далеко за полночь в это чудесное заведение — очевидно, выстроенный на славу трактир «У Кунвары» пользовался популярностью.
Широкий внутренний двор, отделённый от большой дороги массивным главным корпусом местной таверны, хозяйка засадила цветами: почти что у каждой двери стояло по пузатому глиняному горшку, полному воздушных голубых гортензий, двуцветных гайлардий с острыми лепестками, полупрозрачных анемонов с бесчисленным множеством пушистых чёрных тычинок или пёстрых фрактальных шаров георгинов. Вдоль тропинок брызгами лиловой краски на зелёном полотне травы цвели альпийские астры, а уж сколько повсюду распустилось космей, петуний и бархатцев — жизни бы не хватило, чтобы сосчитать! Постояльцы, восприимчивые к красоте и искусству, восхваляли талант владелицы к садоводству. Однако встречались и постояльцы, восприимчивые к пчелиному яду — от них доброе слово звучало гораздо реже.