— Тогда его точно убить надо, — буркнул вновь побледневший Генрих, который, несомненно, был крайне разочарован нашим поведением. — Я и в те времена, когда он был дураком, его еле терпел, а уж в качестве умника он станет вовсе невыносимым.
— Не набрался, — с сожалением произнес мой друг. — Теперь я это наверняка знаю. Не послушал умного совета, сделал все по-своему, как привык, и вот результат.
— Снявши голову, по волосам не плачут, — назидательно произнес дядюшка. — А вообще — да. Сиди ты на Западе, не сунься сюда, тогда и жив бы остался.
— Ну да, — сплюнул Гарольд. — А вы бы все новых и новых наемных убийц подсылали.
— Не без этого, — признал дядюшка, подходя к нему и доставая из ножен его дагу. — Но и меня пойми. Ты мне живой не нужен. Положение при дворе шаткое пока, не всем фамилиям пришлось по душе то, что произошло. А если еще вспомнить про родню твоей матушки… Опять же — ну как ты к Рою Шестому побежишь? Он тебя всегда любил. И с де Фюрьи ты сошелся близко, твой лучший друг — жених одной из их рода. А я (ведь про это даже и не знал. Нет, никак тебе жить нельзя. И приятелю твоему — тоже. Генрих, иди сюда.
Брат Гарольда болезненно скривился.
— Может, без этого обойдемся? — спросил он у дядюшки.
— Как? — пожал мощными плечами он. — Надо, сынок, надо. Терпи.
Генрих так и не тронулся с места, тогда Тобиас в несколько шагов приблизился к племяннику и вогнал лезвие даги ему в бок. Неглубоко, так, чтобы кишки не повредить, но кровь брызнула из раны моментально, закапав пол трапезной. На колете Генриха расплылось темное пятно, он побледнел еще больше, хоть, казалось, дальше уже и некуда.
— Ну и для полноты картины займусь собой. — Тобиас было хотел пустить в ход оружие Гарольда, но потом подумал и, подойдя ко мне, достал из ножен уже мою дату. — Лучше так. Не будем обманывать королевский суд во всем, пусть будет хоть что-то по правде.
Себя он жалеть не стал, вспорол камзол на груди, да так, что белая рубаха под ним мигом стала красной. И еще полоснул как следует руку. Врать не стану — впечатлил меня. Не всякий так себя резать сможет. Другого-то запросто, но вот себя…
— Зови, — стряхнув капли крови с руки на пол, скомандовал одному из воинов Тобиас. — Можно.
Дверь скрипнула, и в залу вошел скромно одетый человек, в котором я сразу же каким-то шестым чувством угадал судейского. Не знаю отчего, но эту публику от любой другой я отличу легко. Они в любом королевстве одинаковы, и раймилльские от местных не отличаются ничем. Может, они вовсе отдельная ветвь человеческая? Некое племя, которое рождается для судейских нужд?
— Вот они, злодеи, — рыдающим голосом произнес дядюшка. — Я их принял в доме как родных, как самых близких мне людей, а они… Пытались убить меня, пытались убить Генриха!
Бледный Генрих так и стоял на прежнем месте, в глазах его плескались боль и страх, он, похоже, впервые так близко столкнулся с этой стороной жизни и теперь пытался осознать, что ему делать дальше. В смысле — умирать или еще пожить.
— Бедный мальчик, — прорычал дядюшка и толкнул племянника в грудь, тот рухнул в свое кресло и громко заорал от боли. — Вот видите, каково ему! Не то страшно, что в бок ударили, что лезвие чудом не вспороло ему печень. А то, что это сделал его брат! Братоубийца!!! Что может быть страшнее!
— По королевскому уложению братоубийство карается четвертованием, — невозмутимо пробубнил судейский. — Свидетели есть?
— Полный зал, — обвел рукой трапезную Тобиас. — Вот, все они видели то, как я этих двоих встретил, а также как они меня и этого бедного мальчика убить хотели.
— Прекрасно. — Судейский зевнул, не раскрывая рта. — Завтра сами приходите и пяток этих молодцев прихватите.
Снимем показания, подготовим королю записку по этому поводу, и, если все будет удачно, через месяцок он это дело рассмотрит.
— Как же так? — расстроился дядюшка. — Король судебные дела рассматривает по вторникам, я знаю. Почему месяц?
— Непросто это. — Чиновник озадаченно нахмурил брови. — Есть некая очередь. Дело-то личное, не государственной важности, у него и ход другой.
— Государственной, — заверил его дядюшка. — Государственной. Вы ко мне нынче на обед загляните, мы это обсудим.
— Почему нет? — покладисто согласился чиновник. — Обед — это хорошо. Но только без вина. Печень, знаете ли, пошаливает.
У дядюшки и впрямь все было на мази. Четверо крепышей в такой же серой судейской одежде шустро надели на нас кандалы, освободили от остававшегося при нас оружия, которое их начальник прихватил с собой, а после повели к выходу.
— Что, вы тоже против нас будете свидетельствовать? — не удержавшись, спросил я у сестер Гарольда, которые так все это время и просидели молча. — Тоже любопытно глянуть, как нам руки-ноги рубить будут?
Ответа не последовало.
— Да какая вам разница? — без тени недовольства и даже как-то учтиво сказал мне судейский. — В Силистрии показания женщин судом не рассматриваются. Кто будет им верить, по крайней мере, находясь в здравом уме?
