За воротами нас поджидала черная карета с задернутыми шторками окнами и без каких-либо гербов на дверях. Нас запихнули в нее, и она мигом тронулась с места.
Что меня немного удивило — к нам никто не присоединился. В смысле — в карете кроме меня и Гарольда никого больше не было. У нас в Раймилле тоже подобные черные экипажи имелись, правда, немного по-другому выглядящие, но назначение у них было такое же — перевозка опасных преступников. И тех, что на корону злоумышляли, и тех, что попроще, — убийц там или грабителей. Как правило, везли их после оглашения приговора от тюрьмы до Веселой площади, где злодеи и заканчивали свои дни в петле или под топором палача.
А здесь — ничего подобного. Нет, с каждой из сторон кареты на приступках имелось по дюжему молодцу в сером, и на козлах двое устроились, но это все не то. Вот у нас, помню, по четыре судейских прямо в карету набивалось. Сам видел не раз такое на Веселой площади — сначала слуги закона из экипажа вылезают, а уж потом преступник, цепями звеня, выбирается.
Я-то на казни любил дома ходить. Нет, сам процесс мне не нравился, чего в нем хорошего? И потом — сейчас вон тот бедолага на эшафоте, а завтра, не приведи боги, ты сам. Подумать страшно. Но вот по чужим карманам шарить в то время, когда злодея жизни лишают, просто прекрасно. Все кричат, все ждут чужой смерти, а потому за своим добром следят не так внимательно, как обычно. Я как-то раз у одного благородного кошель таким образом стянул, так в нем аж два золотых оказалось и еще серебра добрая пригоршня!
Хотя меня бы на Веселой площади казнить не стали, не стоит себе льстить. Мелковат я был для нее, не те грехи. Меня бы вообще казнить не стали. Скорее всего, продали бы на угольные копи, где всегда люди нужны. А что тут удивительного? Там работники мрут как мухи. А так все что-то да получают: король — пару серебряков за мою шкуру, владельцы угольных копей — нового работника, а я — заслуженное наказание и непременную смерть лет через семь-восемь. Как свои легкие, от угольной пыли черные, выблюю, так и сдохну.
А может, руки бы по локоть отрубили, такое у нас тоже в чести было. И живи дальше как знаешь.
Но то дома. Зато здесь меня казнят как благородного — на площади, при стечении народа. Правда, непонятно за что, но это уже не столь важно. Если, конечно, до такой крайности дело дойдет.
— Гарольд, — вкрадчиво сказал я. — Слушай, я как-то не очень понимаю, отчего нас никто особо не охраняет.
— В смысле? — уточнил мрачный Монброн.
— Ну вот смотри. — Я кивком указал на дверцу кареты со своей стороны. — Если со всей дури по ней ногой вдарить, то путь на волю будет свободен. Сломать, конечно, ее не сломаю, но вон того громилу, что за ней стоит, сброшу на дорогу наверняка. Потом сам спрыгну — и лови меня.
— Так-то оно так, — подтвердил Гарольд. — Да вот только что потом делать? Если ты бежишь от стражи, то, по сути, бежишь от королевского суда. Для простолюдина эти слова ничего не значат, а вот для нас с тобой честь суть наша жизнь. К тому же подобное несомненно докажет несуществующую вину. Раз бежал, значит, преступник. А еще ты немедленно будешь объявлен вне закона, и с этого момента тебя может убить любой житель Силистрии. Более того — куча народа будет искать тебя как раз для того, чтобы прикончить, а после получить награду за твою голову. Королевскую награду, именную.
— Даже так?
— А то, — невесело рассмеялся Гарольд. — Ты не пожелал королевского правосудия, и это означает одно — недоверие к нашему славному монарху. Значит, не веришь ты в его справедливость и непогрешимость. Это оскорбление, которое смывается только твоей кровью.
— Подытожим, — потер я переносицу, звякнув кандалами. — Если не бежать, то нас казнят. Если бежать — то убьют в ближайшее время. Знаешь, варианте «бежать» все равно оставляет больший простор для фантазий. Может, и не поймают нас. Дадим о себе знать ребятам, найдем кузнеца, снимем цепи и быстро-быстро покинем город. А потом пускай ловят, не жалко.
— Беги, — на полном серьезе заявил Гарольд. — Используй этот шанс. А я не могу. Не могу, понимаешь? Все и так паршиво, а это окончательно лишит меня шанса и на месть, и на все остальное.
— Понимаю, — покивал я, в очередной раз поражаясь тому, как он продолжает цепляться за некие основы своего былого бытия, которые кроме него никому, похоже, и не нужны. — К тому же никто не поручится за то, что твой дядюшка этого не ждет.
Мысль мне пришла в голову еще тогда, когда нас усадили в карету. Мол, бегите, парни. И всем будет хорошо. Вам за Гранью, мне тут.
— Запросто. — Гарольд усмехнулся. — Видал, какое Тобиас представление устроил? Со слезой, с кровопусканием.
— Да кабы он один. — Я закинул ноги на скамью напротив. — Ты только не обижайся, дружище, но братец у тебя — еще та скотина.
— Не хочу его оправдывать, — помолчав, сказал мне Гарольд. — Да и не стану, потому что нет в этом смысла. Но доля моей вины тут есть.
