Еще и потому, что за другим ухом у Потапыча, как называла его директриса, всегда торчала папироска. А уж каким необыкновенным цветом раскрашивались губы и язык, когда рисуешь или пишешь «химиком», тут и говорить нечего.
— Другого нет, — смутился Степан Григорьевич, решив, что я сомневаюсь использовать химическое граффити.
— Задумался, — пояснил я, взял карандаш, притулился возле подоконника и принялся старательно чертить, надеясь на то, что художница Вера Павловна поймет мои каракули.
— Ты гляди… целая конструкция… — восхищенно цокнув, покачал головой Степан Григорьевич, после того как спустя минут сорок, обливаясь потом и матерясь про себя, я наконец-то закончил рисовать чертеж буквально по деталям со стрелками и пояснениями.
— Вот смотрите, — я ткнул карандашом в стеклограм, разложенный на изобразительные запчасти. — Здесь я подписал, какая перспектива. Думаю, Вера Павловна поймет, как нарисовать и какой рисунок должен быть на каждом стекле. А затем надо подставку с тремя выемками-рельсами для каждого стекла. Ну и… дальше сами увидите…
Я взмок так, как будто в одиночку переколол сложил целую поленницу.
— Мудреное… — Степан Григорьевич повертел в руках рисунок, задал пару-тройку вопросов, задумчиво пожевал губами, похмыкал. Но под конец вроде понял, чего я навертел в схеме и как это должно работать.
— Ну… сварганю, Егор Александрыч… — неуверенно кивнул завхоз. — Вера Павловна точно поймет? Задний фон… передний… мудрено как-то… — в последний раз переспросил Борода, перед тем как сунуть листок в нагрудный карман и тщательно застегнуть пуговицу.
— Обязательно поймет, — подтвердил я, искренне на это надеясь.
— А ежели ветер, что тогда? — внезапно поинтересовался Борода.
— Какой ветер? — не понял я.
— Конструкция-то наша поболя этой фитюльки будет… Тут ты вон подставочку нарисовал на три рельсы. А сверху ничем не крепится… Так она ж для дома. А наша-то на демонстрацию, — пояснил Степан Григорьевич.
— Болтами промеж собой скрепим, — не задумываясь, ответил я.
— Болтами говоришь… ну-ну… Ладно, бывай, Егор Александрыч. Выписывают-то когда? А то сам видишь, без тебя оно, конечно, справляемся. Но идея-то твоя… а в твою голову мы влезть и подглядеть не можем, — поделился своими сомнениями завхоз.
— Очень надеюсь, что в понедельник буду уже в строю, — ответил Бороде.
— Ну, бывай, — Степан Григорьевич протянул руку, мы обменялись рукопожатиями, попрощались и разошлись каждый в свою сторону. Я в палату, а товарищ Борода обратно в Жеребцово.
Зная завхоза, я нисколько не сомневался, что он сделает все в точности, как сказано. И с Веры Павловны живой не слезет, будет стоять над душой и пытать дотошно, покуда не убедится, что учительница все поняла в точности, как изображено на схеме.
— Простите, Вера Павловна, — хмыкнул я себе под нос. — Но уж как вышло…
— Что-то зачастили к тебе, Саныч.
«Саныч? Какой Саныч?» — вздрогнул я, выныривая из своих мыслей.
— Что? — уточнил у соседа по палате.
— Говорю, Саныч, к тебе как на прием к первому секретарю… Весь день очередь. А ты ли, что ли, никак важная шишка? А чего тогда в палате простой? Не в персональной? — хохотнул новенький сопалатник, Фима Матвеев, как он представился.
— По работе, — отмахнулся я, не желая разговаривать.
Утомился я знатно, хотелось рухнуть в кровать и просто полежать с закрытыми глазами, переваривая последние сутки.
Слова Лизы о том, что она беременна, как и подсмотренный разговор Бариновой с Лиходедом и последняя очень выразительная улыбка бывшей Егоровской невесты не давали мне покоя.
— Егор Александрович, дорогой! Вас-то мне и надо! — радостно вскричал Юрий Ильич, едва я вошел в его кабинет на мгновение отвлекаясь от поисков чего-то важного на собственном столе.
— Добрый день, Юрий Ильич. Вот, выписали меня, наконец-то, готов приступить к труду и обороне.
— Это хорошо, да-да, — рассеянно закивал Свиридов, роясь в залежах документов на столе. — Да что же вы стоите, Егор Александрович. Присаживайтесь! — махнул рукой директор, заметив, что я стою в дверях. — Я сейчас… сунул куда-то, понимаешь… теперь вот… ищу… — посетовал начальник, не прерывая поиски.
— Спасибо, належался, — пошутил я, но все-таки прошел в кабинет и присел за стол.
В школе я появился после обеда, когда занятия уже закончились и практически все ученики разбежались по домам. Строгий доктор внял моим доводам и после тщательного осмотра дал согласие на выписку в понедельник. К обеду я уже практически освободился от больничных дел, забрал все документы и вещи из палаты, пожелал сопалатникам выздоровления и рванул в Жеребцово. Домой!
Какое все-таки хорошее слово «дом». А ведь дом — это не только место, где тебя ждут. Это место, где ты сам себя чувствуешь дома, откуда не хочется убегать, куда хочется возвращаться из коротких и длинных командировок. Где уютно сидеть в тишине на крыльце, глядя на звезды и не раздражает рутинная каждодневная работа: уборка, починка.
