«А ведь это второе место в жизни, которое ты, Саныч, считаешь домом на самом деле», — подумалось мне, едва увидел знакомый поворот на Жеребцово, а затем и свежевыкрашенный забор с калиткой. Темно-зеленый цвет приятно радовал глаз и в какой-то степени подчеркивал краски осени. «Зимой и цветом одним цветом, — схохмил про себя. — А красиво получилось!» — довольно улыбнулся. — Жаль, Штырька не встречает. Надо сегодня же забрать его у Митрича'.
«Дом, милый дом», — первая мысль, которая возникла в голове, едва я переступил порог своей избушки-полуразвалюшки, но все-таки, все-таки… Не такая уже и развалюшка! Покрашена, побелена, отремонтирована собственными руками. Красота!
Я огляделся по сторонам, примечая и пыль, накопившуюся за неделю, и грязные чашки, оставшиеся после посиделок и разговора с Лизой. В комнате тоже царил бардак в моем понимании. Дома у меня обычно армейский порядок, постель заправлена по линейке, тетради и книги по струночке. Ну что поделать, профдефформация, кажется, так это называют психологи. Ну да все равно, мне по душе так жить и ладно. Кому не нравится, как говорится, не задерживаю.
Я усмехнулся, отгоняя промелькнувшую мысль про Баринову. Посещение соседнего участка решил отложить на потом. Сначала дела, затем уже неприятности. За последние дни имя Бариновой ни с чем другим, кроме как с проблемами, у меня не ассоциировалось.
Разобрал сумку, с которой прибыл из больницы, прихватил сменную чистую одежду и отправился приводить себя в порядок в уличный душ. Хотелось взбодриться и смыть с себя больничный пот, въевшийся запах кислой капусты и лекарств.
— У-у-ух ты-ы-ы… э-э-эх… а-а-ах…
Я плескался в душе, фыркая, как морж. Холодная водичка бодрила просто отлично, чай, на улице уже не лето. Осенняя прохлада еще не пробирала до костей, но уже ощущалась. Вода в железном баке здорово прочистила мысли. Наплескавшись я растерся до красноты и выскочил из душа, обернутый в одно полотенце.
«Похоже, придется сооружать предбанник, чтобы не пугать соседей и не смущать соседок, — шагая к дому, думал я. — И подогрев не мешает сообразить для бака. А нуден он? Зимой все одно в уличном душе не поплескаться. Не та погода, не тот климат. Морозы будут такие, что вся конструкция полетит к чертям, промерзнет, если воду не слить. Значит, надо вернуться к проекту душа в доме. И побыстрее, зима не за горами. И баня… Хорошо бы поставить баню», — размечтался я, заходя в дом.
— Уф… хорошо-то как! — поставив чайник на плиту, довольно выдал я, оглядывая кухню.
Наскоро привел себя в порядок, закинулся сладким чаем и сухими баранками, которые откопал в шкафчике. Прибрался везде, вымыл полы и посуду, переоделся в цивильное и отправился в школу, сдать больничный и узнать последние новости.
И вот теперь сидел в директорском кабинете и ждал, когда Свиридов отыщет потерянное.
— Ага, вот он где! — воскликнул Юрий Ильич, выуживая из стопки очередной документ и откладывая его в сторону. — Ну, всё Егор Александрович, готов выслушать, прошу простить за задержку. С выздоровлением, коллега! Мы тут без вас как без рук! Да-с! — довольно произнес директор, потирая ладони, усаживаясь за стол и фокусируя на мне взгляд.
— Так мне нечего докладывать, — улыбнулся я. — Вот выписали, больничный выдали. Готов завтра приступить к занятиям.
— Это хорошо, да-да, просто замечательно, — закивал Свиридов, бегло изучил бумажку, которую я ему вручил, сунув в красную папку слева от себя. — Да… Что же мне с вами делать, Егор Александрович? — опечаленно поинтересовался Юрий Ильич, сочувственно на меня посмотрев.
— В каком смысле?
Я слегка напрягся: история с салютом еще не закончена, и на меня решили повесить всех собак? Ладно, разберемся. Для начал выслушаю, затем видно будет. Оказалось, я глубоко заблуждался, и даже близко не угадал.
— Да вот…
Свиридов смущенно пододвинул к себе серую папку, на которой чьим-то каллиграфическим почерком было выведено: «Обращения граждан». Директор смущенно улыбнулся, даже чуть виновато, и, волнуясь, произнес:
— Обращение к нам поступило, Егор Александрович… вот какое дело. Да… Неприятное такое обращение… Но я уверен, мы во всем разберемся! — тут же заверил мня директор.
— От кого обращение? — поинтересовался я, невольно припоминая сцену, которую наблюдал в больничном дворе: Лиза и Лиходед, о чем-то бурно беседующие.
— Так… обращение… — Свиридов развязал многострадальные завязки, раскрыл папку, достал бумагу, поднес к глазам, пошевелили губами, бросил виноватый взгляд на меня и наконец произнес. — Вот… поступило от гражданки… э-э-э… Барановой Елизаветы Юрьевны…
— Бариновой… — машинально поправил я. — Но Баранова ей вполне подходит, — хмыкнул вслух.
— Что? — Свиридов растеряно на меня посмотрел.
— Говорю, фамилия гражданки Баринова, Лизавета Юрьевна, — чуть громче и четче раздраженно произнес я.
