Они проломились сквозь кусты кизильника и побежали на штурм воображаемых укреплений врага. Ярослав сымитировал неудачный прыжок через ров и скатился на дно. Через полминуты рядом приземлился Игорь. И тут же извлек из кармана маленький фонарик, недавно купленный в лабазе, щелкнул тумблером. Фонарик был слабенький, но давал достаточно света.
Да, это была та самая яма. Вернее, тоннель. Он уходил далеко в глубину, свет фонаря рассеивался в пустоте.
Игорь затейливо, с уважением в голосе выматюкался.
Засиживаться в яме было нельзя – это могло вызвать подозрение. Поэтому они сразу вылезли на поверхность. Отряхиваясь, побежали к своим. Логвиненко все еще издевался над изодранным и израненным Дятлом.
– Я когда-нибудь врежу этому Логвиненко, – мрачно процедил Ярослав.
– Типун тебе на язык. Мы должны живыми выбраться из этой клоаки. Есть у нас еще дома дела-а-а, – пропел Игорь. – Учись отрешаться. Пиши письма своей Жене, читай стихи. Как там у твоего Гумилева?
– Если отрешаться, то лучше под Ходасевича:
– Черт, не читал.
Их разговор был прерван очередным построением. Недовольный Логвиненко решил осчастливить 4-ю роту внеплановым кроссом. И попутно поднять себе настроение.
Спотыкаясь, наступая друг другу на пятки, они потрусили, побежали, кое-как потянулись вслед за сержантом.
– Шире шаг!
Логвиненко летел впереди, подгоняя толпу угрозливыми возгласами. Сзади, покрикивая и погикивая, трусил Шихин.
Вдруг Ярослав покачнулся от чувствительного тычка в бок. Обернувшись, еле увернулся от еще одного удара.
– Йомон!
И смуглым бликом – физиономия Кулиева. Искаженный рот, злые глаза.
– Шайтан! – пыхнул слюной узбек.
– В чем дело, Мурад?
– Сам знаешь.
Узбек вновь выбросил руку. Спасла реакция – Ярослав перехватил костистое запястье.
– Йомон! – взвизгнул Кулиев.
– Что с тобой, Мурад?
– Изюм не ел!
Ярослав от шока сбился с шага, его сзади пнули:
– Не тормози!
Он ускорился. Кулиев ускорился тоже. Бежал сбоку чуть позади, как норовящая укусить собака. Выцеливал.
Ярослав почувствовал злость и отчаяние.
– Изюм не ел, ну и что?
– Обидел!
– Мурад, ты с ума сошел.
Узбек ощерился, обнажив мелкие зубы.
– Не прощу.
– Р-разговоры! – заорал Логвиненко.
Изловчившись, Кулиев больно пнул Ярослава ногой.
Они добежали до КПП. За воротами стало полегче, не так скользко. Да и дорога пошла под уклон. Однако вскоре сержант резко свернул вправо. Они побежали по каким-то буеракам, с трудом различая тропку, по которой гнал их неутомимый Логвиненко.
Кто-то упал. На него не обратили никакого внимания. Все были на пределе. Наконец они добежали до какой-то бетонной стены.
– Стой! – гаркнул Логвиненко.
Не успев отдышаться, побежали назад. Притащились в казарму совершенно разбитые.
Игорь содрал с себя потную гимнастерку и пошел курить. Ярославу было муторно. И от бега, и оттого, что у него нежданно-негаданно появился враг. Он украдкой поглядывал на Кулиева, который не сводил с него своих суженных глаз затаившегося зверя.
«Тьфу ты, черт рогатый», – подумал Ярослав.
Он принялся стаскивать сапоги, пытаясь думать о хорошем. Но не очень получалось. Свой голос подавали обида и недоумение. За что? Почему?
Он многовато рефлексировал. Чрезмерно для армии. Здесь нельзя было предаваться тягучим раздумьям, погружаться в себя.
Не раз он уже попадал из-за этого в неприятности. На днях сержант Боков позвал его к себе, но Ярослав и ухом не повел, потому что думал о Жене. Спасибо, Игорь пихнул, иначе не миновать выволочки.
Или вот буквально вчера. Размечтавшись, он надел шапку кокардой назад. Психованный Логвиненко орал о диверсии и подрыве обороноспособности Советской армии. 4-ю роту трижды возвращали в казарму. Едва солдаты спускались на улицу, как Логвиненко радостно вопил: "Строиться на этаже!" Стадо разворачивалось и вваливалось в дверь, грохотало по лестнице. Ярослава толкали, лягали, проклинали.
Это было досадно. С детства ему внушали, что в нашей великой, самой лучшей стране человек человеку – друг и товарищ.
"Куда всё это делось? А может, и не было никогда? Что, если это просто миф?" – думал он, морщась от боли, злости, ненависти и отвращения ко всем, в том числе к самому себе.
Вечером их отвели на помывку. Каждому бойцу выделили махонький кусок черного хозмыла. Солдаты бросали в бак грязное белье и ныряли в окутанную паром душевую. По пятнадцать человек. Первая смена помылась – потом следующая.
