В узкой, продолговатой комнатке, где Михаил Степанович урывал часок-второй вздремнуть на брезентовой раскладушке (возил с собой эту раскладушку от Ладоги), чувствовались те запахи, что присущи месту ночлега военного человека… Парила у кафельной печки сыроватая шинель Михаила Степановича, от поцарапанного желтого футляра бинокля шел сладковатый запах кожи, а от вымытых недавно в луже сапог хозяина плыл по комнатке запах болотца…
— Пропала Зиночка, — сказал Андрей Васильевич. — Банкет на сто персон, что ли, решил отмахать?
Михаил Степанович улыбнулся, крутнул пенсне.
— Нехорошо говоришь с генералом, Андрей Васильевич, распущенность столичная в тебе чувствуется.
— Виноват, товарищ генерал, исправлюсь. Только выпить мне с тобой шибко хочется. Мечта с сорок первого…
— В сорок первом ты обо мне не вспоминал, поди.
— Вспоминал, Миша, вспоминал… Когда твоя дивизия под Смоленском была — не раз тебя вспоминал… Я же обеспечивал тогда по своему ведомству Смоленское направление.
— Мда… Помирать доведется, а Смоленском гордиться буду. Вот прямо тебе говорю, старый шпион, буду тешить свое самолюбие под старость лет. Да. Под Смоленском Михаил Степанович Корзенев немца целый месяц мурыжил. И к Москве немец приплелся об одну ногу, да-с.
— Ну, ну, не один Корзенев под Смоленском был…
— Не один, это, разумеется, ты тонко изволил заметить, однако на главном-то направлении… кто был?
— Да ты, ты…
— Сейчас Зинаида нам что-нибудь слатенькое принесет… Помнишь, в Уральске-то, в девятнадцатом?.. Начальник связи-то?
— Гусаров?
— Он, он… Прибежал тогда в штаб, ко мне подскочил: «Миша! Слатенькое дают! Василий Иванович Чапаев распорядился слатенькое выдать по две пайки, кто в окружении бедовал!»
— Помню Гусарова… Сына его еще, первенца, обмывали в Уфе, Митя Фурманов стихи читал… Ты тогда в госпитале был… Ну, слатенькое несет Зинаида.
Андрей Васильевич легко поднялся с раскладушки, подошел к белой двери, открыл.
— Заждались, товарищ полковник? — Зина поставила поднос на стол (Корзенев свернул карту). — Тяжеленный, уж сразу все принесла, чтоб больше не мешать.
— Ну, спасибо, — засмеялся Андрей Васильевич. — Вот только б еще какой стул, нам, а?
— Принесу.
Зина принесла стул с сиденьем зеленой кожи.
— Королевская вещь, — сказал Андрей Васильевич. — Не слезу, покуда под стол не повалюсь, учти, хозяин…
Зина засмеялась, вышла.
— Не повалишься, — сказал Михаил Степанович, доставая из-за черной бумажной портьеры на окне бутылку.
— Родная? — прищурился Андрей Васильевич. — Ну, спасибо, Миша.
— Ты как — полстакана примешь?
— Приму. Можно. Пока твои штабники операцию мне организуют, ящик можно выпить.
— Седьмая ударная кое-что посерьезнее делывала, товарищ полковник.
— Ну, ну, я ведь без злого умысла, Миша… Командарм понравился мне.
Звякнули стаканы… А когда хозяин и гость поставили их — оказалось, что оба не выпили до дна.
— Служба, — сказал гость. — После победы наверстаем. И недопитое, и все прочее — полными горстями брать будем. Ты чувствуешь, какая жизнь на Руси зашумит, а?
Кто-то прошагал по коридору, стукнула дверь.
— А поздненько уже, ноль тридцать, — сказал Андрей Васильевич, посмотрев на ручные часы.
— Трофейные?
— Подарок. Хлопец один уважил. Четыре раза за линию фронта перебрасывали.
— Служба у тебя, Андрей… Не приведи господь.
— Кому-то надо…
— Не скромничай уж. Послушай, а что… эта твоя спутница…
— Майор…
— В данном случае мне важно, что она дама…
— Слушай, Степаныч, какое нам дело, если встретились люди, которые до войны… может, любовь была?
— Ты не понял меня, Андрей… Я совершенно…
— Понял, понял.
— Да нет, ты не кипятись. Я же не классный надзиратель, а Сергей Васильевич не гимназист. Я просто удивился, что он, ну… да что говорить — сердце-то у Сергуни дрогнуло, когда он твою даму увидел… Ведь Сергей — чистейший человек, это-то я знаю. Никаких баб. Нашлись, нашлись бы юбки в армии, ежели бы Сергей… Да вот тут историйка, сказать. Понимаешь, у Сергея приятель у нас есть, старшина в ансамбле армейском, Манухин Андрей… Они в сорок третьем, когда Сергея разжаловали, под Ладогой в одном отделении были, Сергей тогда отделением командовал, ну, ты знаешь его историю-то…
— Слыхал, как не слыхать.
— Да. Манухин-то был до войны актером, вообще, мужик не без божьей искры. Да… И понимаешь, тут к нам в армию приехали из Москвы артисты, целая бригада. И дочка Манухина приехала, Инночка… В консерватории учится, поет, славно поет, я слышал на концерте. Ну-с, Манухин, понятно, хочет перед Сергеем дочкой похвастаться, девушка, надо сказать, отменная, красивая девушка… А Сергей… смешно сказать — боится, что ли… Словом, Манухин даже обиделся на своего друга — никак не уговорит командарма, чтобы он в гости зашел… Я вот думаю… Он же очень одинок, командарм… А? Сумасшедшая ответственность — армия, ты понимаешь?
— Надеюсь.
— А старые мы с тобой стали, Миша… Людмилу твою помню, отчаянная была… Так и не женился ты больше…
— Сыновья выросли, а мне за юбками бегать?
— Где твои-то парни?
— Под Будапештом… Анатолий — командир дивизиона, Ленька — вторым огневым взводом командует… Ничего мальчики, слава богу.
