…коса-то у меня была… настоящая литовка, ажник звенела… Английская коса, дед говорил. Лет сорок у нас. Дед ее после японской войны в Батайске купил… А я от батьки не отстал тогда. Малость самую обошел он меня, сажени на две обошел. Возле куста поширкал косой, поглядел, говорит: «Степанка, ты ажник меня мало по пяткам не секешь…» И засмеялся…
В Берлин бы нам угодить, вот бы… А то так по этим болотам немецким и будешь ползать, а там ребята Гитлера-суку за шкирку схватят…
…не дошло, рано еще письму дойти. Дня через четыре получит. Минька в школе-то… Папа четвертый орден получил! Ах, сынок… В мать Минька-то, в мать — вылитый… А это кто бежит? Пашка Шароварин? К ротному, видать.
— Товарищ гвардии старший лейтенант! К телефону!
Горбатов оглянулся. По голосу узнал командира отделения связи.
— Кто брякает-то?
— Командир полка!
Горбатов торопливо шагал следом за Шаровариным. Солдат, сидевший в неглубокой выемке в передней стенке траншеи, протянул ротному телефонную трубку.
— Восемнадцатый слушает, — сказал Горбатов, присаживаясь на корточки.
Голос командира полка гвардии подполковника Афанасьева едва слышен (погромыхивали снаряды у хутора):
— Венер! Хозяйство вперед не двигать, понял?.. Вперед не ходи, понял?..
— Понял, так точно! — сказал Горбатов непривычно неуверенным тоном.
— Сейчас через тебя пройдут коробки, шесть коробок, понял? И машина пойдет, машина, легковушка, понял? А ты сиди, понял? Вперед не ходить!
— Так точно, товарищ девятый, — сказал Горбатов. — Сижу на месте, вас понял!
Он передал трубку телефонисту, выпрямился.
— Николаич!
— Здесь! — сказал Борзов.
— Передай взводным — в атаку не пойдем. Ясно?
— Так точно, — сказал повеселевшим голосом Борзов. — Так точно, товарищ гвардии старший лейтенант.
— Сейчас танки пойдут, шесть танков и машина.
— А машина чего?
— Да черт их знает, — сказал Горбатов.
— Разрешите идти?
— Валяй, Николаич.
Борзов вернулся быстро. Хотел доложить ротному, что приказание выполнено, да говорить было нельзя: шагах в сорока от правого конца траншеи ползли танки… За предпоследним танком покачивалась маленькая легковая машина…
Когда танки скрылись в низинке перед хутором, Борзов сказал:
— Чего-то тут мудрят, а? Машинешку-то зачем с танками?
— Гитлеру в подарок, — сказал Горбатов.
Егор Павлович Сурин натянул фуражку до бровей. Поглядывая на розовое от раскаленной плиты лицо поварихи Лидии, он то застегивал начищенную нижнюю пуговицу кожаной куртки, то расстегивал, то, хмыкнув неопределенно, почесывал подбородок.
— Маешься, Егорушка? — сказала Лидия.
— Отвяжись…
Тяжесть в левом внутреннем кармане куртки была приятна Егору Павловичу — стояла там бутылка настоящей генеральской (как ее называл Егор Павлович) водки — в обед привез шофер генерала Корзенева из фронтового военторга.
— К фрицу своему, что ль, ладишь, Егорушка? — Лидия засмеялась, подхватила полной рукой (до локтей подвернуты рукава белой куртки) постреливающую салом сковородку с блинами. — Припекла из-за тебя вот!
— Тюхтя…
— Да уж куда мне до фрау-то.
— Чего мелешь?
— Фигура у этой фрау… Барыня, всю жизнь только и делов за фигурой следить! Дочке семнадцать лет, а мать как картиночка. Севка сохнул по дочке, а ты, Егорушка, значит, на мамашу целил? Уехали, забыть не можешь?
— Ну, ну, толкуй… — неопределенно проговорил Егор Павлович, нерешивший — отбрить настырную девку или шуткой отыграться.
— Иди уж, иди, чудо-юдо…
Егор Павлович между тем застегнул уже три пуговицы куртки.
Посидеть часок перед ужином с Теодором Ханнике, прямо сказать, никакой не грех (размышлял Егор Павлович) — мужичок он политически не вредный, обходительный, портрет товарища Сталина в золотую рамку вставил, на видном месте в своем ресторане вывесил. Егор Павлович тот портрет в политотделе достал по знакомству, не хватает портретов, нарасхват идут по полкам… Пару рюмашечек пропустить с Теодором немецкого винишка, а уж потом Егору Павловичу и свою барыню — как слеза водочка-то! — на стол можно вежливо: извольте нашей отведать, православной, Теодор Конрадыч, после нее сучьего сына Гитлера ругать одно удовольствие…
Застегнув четвертую пуговицу (отчего левая пола куртки взбугрилась), Егор Павлович шагнул было к двери во двор, но тут в кухню вбежала Зина (не берет ее муж, старший лейтенант Гриднев, боится, как бы не остаться без молодой жены, в танковом батальоне помереть — чего проще, — почему-то подумалось Егору Павловичу).
— Егор Павлович! Бегом к командующему! Ждут тебя! — зачастила она, улыбаясь как-то странно, на ухо Лидии что-то зашептала.
— Да господи-и-и… — Румяное лицо Лидии дрогнуло, она стала смотреть на Егора Павловича, словно первый раз увидела.
— Беги, Егорушка, чего ж ты? — сказала Зина. — Ждут!
— Подождут, — сказал Егор Павлович мрачно. — Не сорок первый год — бегать…
Зина смеялась, но лицо у нее (глянул Егор Павлович) было каким-то непривычным.
Егор Павлович расстегнул верхнюю пуговицу, достал бутылку:
— Куда тут… приставьте, девчонки.
И, застегнувшись на все пуговицы, пошел из кухни.
