Тем временем граф де Вильфор с дочерью провели две приятные недели в гостях у барона и баронессы де Сен-Фуа, совершая романтические экскурсии в горы и наслаждаясь необыкновенными пиренейскими пейзажами. Граф с грустью попрощался со старыми друзьями, не теряя, впрочем, надежды на скорое объединение семейств, ибо было решено, что сын барона, молодой месье Сен-Фуа, ныне сопровождавший гостей в Гасконь, получит руку мадемуазель Бланш сразу по прибытии в Шато-Ле-Блан. Путь из поместья барона в Ла-Валле проходил по самым диким тропам Пиренеев. Там, где экипажи не могли пройти, граф нанимал крепких мулов, а также пару надежных провожатых – хорошо вооруженных, знакомых со всеми перевалами, лощинами и ущельями, помнивших названия всех горных пиков, знающих каждый лесок, каждый брод в быстрых речках и точное расстояние до охотничьих и пастушьих хижин. Впрочем, последние сведения не требовали хорошей памяти, так как подобные обители встречались в этих диких местах крайне редко.
Граф выехал из поместья барона де Сен-Фуа рано утром с намерением провести ночь в маленькой горной гостинице примерно на полпути в Ла-Валле, о которой узнал от проводников. Хоть этим постоялым двором пользовались преимущественно испанские погонщики мулов по дороге во Францию и рассчитывать на комфорт не приходилось, выбора у графа не было, поскольку других гостиниц просто не существовало.
После долгого утомительного дня путешественники оказались в лесистой долине, окруженной крутыми высокими горами. Много миль они проехали, не встречая человеческого жилья и только изредка слыша доносившийся издалека меланхолический звон овечьих колокольчиков, а сейчас неожиданно зазвучала веселая музыка и на небольшой поляне показалась группа пляшущих горцев. Граф, неспособный равнодушно воспринимать как печаль, так и радость других людей, остановился, чтобы насладиться картиной незамысловатого удовольствия. Группа французских и испанских крестьян, жителей соседних деревень, под звуки лютни и тамбурина исполняла зажигательный танец, который сменился паваной[17].
Сравнивая эту сцену неподдельного народного веселья с картинами парижской жизни, где фальшивый вкус заменял естественную искренность, а притворство отравляло воздух, граф с грустью подумал, что простые радости и невинные удовольствия процветают лишь на лоне природы, в диких краях, и умирают в духоте светского общества. Однако сгустившиеся тени настойчиво напомнили о необходимости ночлега: оставив веселых горцев, путники поехали дальше, к гостинице, где предстояло остановиться.
Лучи заходящего солнца окрасили желтым сиянием верхушки сосен и каштанов и озарили снежные вершины. Но вскоре даже этот свет погас, пейзаж принял суровый, если не мрачный, характер. Там, где еще недавно поток виднелся, сейчас был только слышен; где раньше дикие скалы поражали разнообразием форм, сейчас смутно вырисовывалась лишь темная громадина, и даже пугавшая своей глубиной долина скрылась в ночи. Лишь на самых высоких альпийских пиках сохранились неяркие отблески, делая тишину еще более жуткой.
Бланш молча смотрела в окно экипажа, прислушиваясь к шелесту сосен и разносившимся в воздухе далеким голосам горных серн. Однако вскоре интерес сменился страхом: вдоль дороги протянулась глубокая пропасть, а почти полная тьма сулила множество других опасностей. Бланш спросила отца, далеко ли еще до гостиницы и не слишком ли рискованно ехать по такой дороге в столь поздний час. Граф обратился к проводникам: те не ответили ничего определенного, но уверенно заявили, что если станет еще темнее, то будет лучше остановиться и дождаться, когда выйдет луна.
– Продолжать путь вряд ли небезопасно, – ответил граф дочери, однако проводники заверили, что пока бояться нечего.
Успокоенная их уверенностью, Бланш снова предалась созерцанию: наступая на леса и горы, ночь скрывала подробности пейзажа, оставляя глазу лишь общие очертания величия природы. Вскоре выпала свежая роса, и каждый цветок, каждое душистое растение подарили воздуху свой аромат. Пчелы и другие насекомые уснули, и в тишине стали слышны голоса множества потоков и ручейков, днем тонувшие в деловитом жужжании. Казалось, из всех живых существ остались бодрствовать только летучие мыши. Замечая, как они мелькают на фоне темного неба, Бланш вспомнила сочиненные Эмили строки:
