– Удивительно! Вы отрицаете то, что написали господину Кенелю, вашему дяде? Если отрицаете, так ведь и против вас есть доказательство – письмо, написанное вашей собственной рукой. Что вы на это скажете?
Монтони не спускал глаз с Эмилии и заметил ее смущение.
– Я убеждаюсь, синьор, что вы находитесь под влиянием страшного заблуждения и что я тоже ошибалась.
– Пожалуйста, без уверток, будьте откровенны и чистосердечны, если это возможно…
– Я всегда была такою – мне нечего скрывать.
– Скажите, однако, что все это значит? – воскликнул Морано в волнении.
– Погодите выражать ваше мнение, граф, – отвечал Монтони, – лукавство женского сердца неисповедимо. Ну-с, слушаем ваше объяснение, сударыня!
– Простите, синьор, но я воздержусь от объяснений до тех пор, пока вы не обещаете поверить мне. Иначе все мои слова подадут только повод к оскорблениям с вашей стороны.
– Объяснитесь, прошу вас! – умолял Морано.
– Ну, хорошо, хорошо, – сказал Монтони, – так и быть, я обещаю верить вам, послушаем ваше объяснение.
– Сперва позвольте мне задать вам один вопрос.
– Сколько угодно, – презрительно уронил Монтони.
– О чем было ваше письмо господину Кенелю?
– О том же, о чем была ваша приписка, само собою разумеется. Вы хорошо сделали, попросив моего доверия, прежде чем задали этот вопрос.
– Попрошу вас выражаться точнее. О чем было письмо?
– О чем же, как не о лестном предложении графа Морано? – отвечал Монтони.
– В таком случае мы совершенно не поняли друг друга, – сказала Эмилия.
– Так, по-вашему, мы не понимали друг друга и в разговоре, предшествовавшем приписке? Ну, синьора, я должен отдать вам справедливость. Вы большая мастерица по части всяких недоразумений.
Эмилия старалась удержать слезы, навернувшиеся ей на глаза, и отвечать с надлежащей твердостью:
– Позвольте мне объясниться до конца или же совсем замолчать.
– Теперь уже можно обойтись без объяснения: заранее можно предвидеть, в чем оно будет заключаться. Если же граф Морано все еще считает его нужным, то я объясню ему начистоту, что вы просто переменили свое решение со времени нашего последнего разговора, и если у него хватит терпения и покорности подождать до завтра, то он, вероятно, убедится, что вы опять передумаете; но у меня-то нет ни терпения, ни покорности, которых вы ожидаете от влюбленного. Предупреждаю вас, что я вам не прощу.
– Монтони, вы слишком торопитесь! – вмешался граф, слушавший этот разговор в сильном волнении и нетерпении. – Синьора, умоляю вас, растолкуйте мне сами, в чем дело.
– Синьор Монтони сказал правду, – отвечала Эмилия, – что теперь можно избегнуть всякого объяснения. После всего случившегося я не скажу ничего нового. Мне достаточно, да и вам также, граф, если я повторю свое последнее заявление. Позвольте мне надеяться, что это будет в последний раз: я никогда не соглашусь принять ваше предложение.
– Очаровательная Эмилия! – воскликнул граф с пылким чувством. – Не будьте несправедливы под влиянием гнева, не карайте меня за проступок Монтони. Смилуйтесь!..
– Проступок? – прервал Монтони. – Граф, ваши речи неуместны, ваша покорность чисто ребяческая. Говорите как мужчина, а не как раб тирана…
– Вы меня приводите в отчаяние, синьор, позвольте мне самому отстаивать мои интересы, вы уже доказали свою несостоятельность по этой части.
– Все разговоры на эту тему более чем бесполезны, – сказала Эмилия, – они могут только измучить нас обоих. Сделайте мне одолжение, перестаньте об этом говорить.
– Я не в состоянии, синьора, так легко отказаться от любви, которая составляет и счастье, и мучение моей жизни. Я не могу перестать любить, не могу не преследовать вас со всем жаром моей страсти. Когда вы убедитесь в силе и постоянстве ее, ваше сердце смягчится жалостью и раскаянием.
– Разве это великодушно? Разве это достойно мужчины? Заслуживаете ли вы уважения, если намерены продолжать преследования, от которых я не имею пока никаких средств избавиться?
Лунный свет, скользнув по лицу Морано, обнаружил его душевное волнение и, коснувшись Монтони, осветил черты, искаженные злобой.
– Клянусь Богом! Это уже слишком! – вдруг воскликнул граф. – Синьор Монтони, вы дурно обошлись со мной, от вас я жду объяснений.
– От меня вы их и получите, – пробормотал Монтони, – если ваш рассудок действительно так омрачен страстью, что вам еще нужны объяснения! А вы, сударыня, знайте, что честного человека нельзя морочить безнаказанно, как вы морочите мальчишку!..
Этот сарказм поднял всю гордость Морано. Равнодушие Эмилии бесило его, но это чувство сменилось негодованием, возбужденным дерзостью Монтони, и он решил еще более раздосадовать его, защищая Эмилию.
– И это тоже, – проговорил он, отвечая на последние слова Монтони, – и это тоже не пройдет даром. Было бы вам известно, синьор, что вам придется иметь дело не со слабой женщиной, а с более сильным врагом! Я буду защищать синьору Сент-Обер против вашей злобы. Вы обманули меня и за свою неудачу мстите невинной жертве.
